Смысл

Постановка проблемы

Проблема  смысла  - и как смысла самой архитектуры  в человеческой жизни, и как категории  среди других категории  теории  архитектуры (формы, композиции, тектоники), до сих пор не поставлена, хотя ее актуальность уже не вызывает сомнений. Причина этого парадокса лежит в  исторической судьбе архитектуры, остававшейся   сначала органической частью мифологии,  затем ставшей служанкой идеологии и до настоящего времени остающейся в интеллектуальной зависимости от философии и  науки.  Попытаемся кратко восстановить этапы утраты смысла в архитектуре.

Десакрализация  архитектуры.

Десакрализация  архитектуры как постепенная утрата архитектурой трансценденции ее смыслов  начинается в античности, когда архитектура отделяется от жреческой власти египетских фараонов. Она  обретает самостоятельную роль в жизни греческого полиса, но само понятие архитектуры возникает только в Риме.

Греческий полис  делает первые шаги к  самопознанию через различение трансцендентных идей Платона и  мира вещей, как их теней.

Греческая аристократия и элита постепенно разрушают устный  миф и ставят на его место письменный закон. Эта метаморфоза отражается в  греческой трагедии,  но  не связывается с архитектурой. Архитектура попадает под власть  элит, так и не сумев обеспечить себе автономного социального и культурного статуса. 

Демократизация  архитектуры.

В  Новое время архитектура охватывает аристократические дворцы, замки, общественные здания монастыри и храмы,  а общие принципы их строительства остаются в  рамках технологии, идеологии и морали.

Средние века создают новую  сакральную архитектуру, секрет которой  сохраняется в рамках ремесленных лож, тесно связанных с монастырями.

Городской собор постепенно дополняется светскими зданиями, но архитектурные принципы их построения  остаются тайной  ремесленной гильдии.

Урбанизация и демократизация делает  сакральные и аристократические анклавы  маргиналиями, исключениями, а основной массив сооружений  теряет  свои вкусовые, стилистические и архитектурные ориентиры.  Они сохраняются лишь в самом архитектурном сознании - сначала в строительных гильдиях, потом в  профессии.

Распад строительных гильдий  приводит  вновь к тому, что ведущую роль в  строительстве продолжают играть архитекторы и инженеры,  в теории - интеллектуалы и философы,  пытающиеся  облечь эту тайну  в совокупность норм.

Урбанизация и скорость изменения норм городской жизни

Городская «свобода» становится победой нормативной  рефлексии  традиции. Разные сословия горожан получают право  обсуждать и кодифицировать нормы городской жизни. Элитарные круги стремятся  фиксировать эту деконструкцию  в академических школах или утопических проектах.  Артиллерия разрушает городские стены, и  города  распространяются в масштабах, уже не контролируемых планами идеальных городов Ренессанса.

Индустриализация строительства окончательно разрушает ремесленные традиции,  и архитектура становится профессией.  Профессиональные архитекторы, сохраняя  ренессансные идеи,  вынуждены  взять на себя ответственность за  стихию роста городов, не имея ни достаточных социальных полномочий, ни квалификации для регулирования  урбанистических процессов. Экзистенциальный смысл и  академические нормы  архитектуры перестают соответствовать  друг другу, и проблема смысла начинает  постепенно осознаваться, оставаясь не ясной и по сей день.

Рефлексия, письменность и интуиция

Одним из моментов этого механизма  оказывается  логическая рефлексия, основанная на применении  письменности,  рисунка  и чертежа   как в практической работе архитекторов, так и в теории архитектуры.  Новая архитектура, в отличие от античной и средневековой, становится проектированием и использует  плоскую чистую поверхность – чистый лист (tabula rasa).

Отсюда  культ рисунка (disegno) у Вазари и очертаний (delineation - по-моему, так пишется) у Альберти, которые  в дальнейшем  определяют категорию «формы» как плоского изображения, лишенного материальной субстанции. Архитектура постепенно становится областью идеальных форм.  Перспектива входит в круг архитектурной практики и теории, совмещая плоское изображение с трехмерным образом, становится «символической формой» (Э. Панофский), порождая новые проблемы и парадоксы. Следующий  поворот  понимания пространства происходит в конце 19 - начале 20 вв. под влиянием фотографии и психологии, архитектура начинает пониматься как «организация» пространства (Г. Вельфлин, А. Шмарзов).

Одновременно в теорию архитектуры  проникает и развивается  система понятий (стиль, манера, форма, композиция, тектоника, порядок, декорум, возвышенное, картинное,  природное, величие,  удобство, достоинство, человечность и пр.), не имеющих  ясных коррелятов ни в  графике, ни в строительной и социально-нормативной  практике.

Профессиональное мышление  удерживает их смысл, но по мере индивидуализации  академических школ  противоречия  в их понимании   заставляют обратиться к проблеме  смысла архитектуры.

Мода, идеология и девальвация архитектуры

Отсутствие внутренней согласованности и нормативной  логики в профессии начинает компенсироваться модой, мода же  становится  основным орудием коммерциализации и политизации архитектуры. Идеологические  моменты  архитектурной осмысленности  ясно прослеживаются в эпоху контрреформации, когда моральные принципы  становятся регулятивами  проектирования в рамках одной религии.

Развитие  археологии, истории  и естественных наук,  подчиняя   себе архитектуру,  разрушает целостность профессиональной мысли.

Постепенная проблематизация  смысла  архитектуры и  экзистенциальная катастрофа -

этот процесс  выводит  в культуру несовместимые друг с другом стили и методы,

 снижая авторитет профессии.

На смену теориям и идеологиям мода выводит коммерческий принцип управления  архитектурой, но,  со временем,  стилистический хаос ведет к деградации не только духовной атмосферы городской жизни, но  и экологии городской территории.

Элиты теряют интерес к  принципам архитектуры, так как  подчиняются  экономической и  идеологической конъюнктуре, меняя ценности со скоростью, невиданной в истории и   исключающей  процесс адаптации  к нововведениям.

Массы  городского населения остаются заложниками спекулятивной политики и  тактики  в вопросах организации расселения и застройки городов, архитекторы  теряют ответственность  за развитие городов и  строительных инициатив, разобщенных вкусовыми и  стилистическими ориентирами.

Попытки вернуть смысл

Ренессанс и форма. Рисунок и норма.

Попытки  вернуть архитектуре ее собственный смысл  можно наблюдать в ситуации радикальных социокультурных метаморфоз, когда идеологические  схемы жизненного уклада рушатся, и  для обеспечения социальной  устойчивости ищутся новые схемы  организации жизненных укладов.

В древности эти попытки сохраняли характер стилистических модификаций при сохранении основных  традиционных схем. Начиная с эпохи Ренессанса, мы видим   неожиданный  поворот к  проектному переосмыслению самых основных  архитектурных идей. Возврат христианской культуры  к  языческой античности после  невиданного расцвета христианской архитектуры  в готике  не имеет  ясного объяснения Но  столь же необъяснимыми остается и появление  древнеегипетской, античной классики или самой готики.

Начиная с 15 века, поиски европейской архитектуры  связаны, так или  иначе, с  возвращением к историческим стилям прошлого.

При этом  основной категорией в этих «возвратах» остается категория формы, как  плоской графической схемы или  контура, наделяемой тем или  иным идеологическим смыслом.Этот процесс, шедший  с 15 по 20 век, испытывал влияние письменности и книгопечатания в соответствии с гипотезой Маршалла Маклюэна. Письменность тут присутствует дважды – как графическая репрезентация  архитектуры  в чертеже, рисунке, офорте и как  ее символическая  интерпретация в истории, теории, критике. Эта интерпретация и принимается за смысл, тогда как графическая репрезентация - за форму.

Историзм – археология - эклектика- национализм.

Исторические источники  архитектуры расширяются  по мере развития  археологии, и  смыслы  обретают характер исторических реконструкций. Сначала в духе гуманистической идеализации античного Рима, затем Греции, Востока и, наконец, самой отвергнутой ренессансом готики в  готическом ривайвализме.

Многообразие таких реконструкций  приводит к их парадоксальному совмещению в  эклектике, которая,  наконец, поднимается до выработки понятия  стиля как такового и – в какой-то степени освобождается от  синхронизации смысла архитектуры с ее историческим воплощением в том или  ином времени. Эклектика  первая прорывает хронологическую схему истории и приходит к трансцендентной вневременности архитектурного творчества,  основанного на авторском выборе, то есть на воле архитектора. Но эта же свобода в конце 19 века  рождает культ национальных  стилей в архитектуре,  сменившийся   в начале 20 века  интернациональным стилем. Идеология ( на сей раз национализм) вновь  оказывается определяющей  смысл архитектуры.

Символизм, авангард  и модернизм

 Эклектическая идеология была отвергнута идеологией национализма и в конце 19 века. На сцену выходит имитация национального стиля, заслоняющего собственный смысл архитектуры, однако  ей удалось продержаться не так уж и долго и ее сменяет символизм, в котором на место имитации приходит неомифологическая  символизация  трансцендентных  архетипов культуры, не имеющая национальной исторической  стилевой определенности. Дав импульс для  развития арнуво и ардеко, символизм, однако,   вновь уступает  исторической  конкретизации в духе  «современности» и темпоральности, прямо не связанной с историей (или религией), ставя архитектуру в зависимость от техники. Имитация  прошлых архитектур уступает место имитации  машинной морфологии и чистой трансцендентной геометрии. 

Так появляется авангард, который  выдвигает достаточно утопический и малообоснованный. но симптоматичный тезис – «Архитектуру мерьте Архитектурой», как символ  смысловой автономии архитектуры. Однако выдвинувший этот тезис Н. Ладовский  не смог остаться  в рамках архитектуры и  поставил ее в зависимость от психологии восприятия, соединив ее с ранее открытым  формальной школой пространством («Пространство, а не камень  материал архитектуры»).

Символизм  в авангардистских проектах  оказывается внеисторическим, хотя и настаивает на историчности как оправдании  претензий современности.  Чтобы  снять этот парадокс,   авангард выдвигает  тезис, ставший затем  девизом модернизма - вместо стиля  выдвигается категория «метод». Метод же понимается  как «функционализм», то есть детерминация  архитектуры внешними условиями ее существования. Вопрос об автономии архитектуры  в функционализме практически снимается  - архитектура  становится выражением (экспрессионизм!)  внешних функций скорее, чем психологии  автора.

Это противоречие  позволило модернизму просуществовать  около полувека и подчинить  себе  бурную строительную деятельность в городах,  захваченных новой волной  урбанизации.  В ходе  экспансии  функционализма  индивидуальность эпохи «мастеров» постепенно уступает место стандартизации  и  типовому шаблону. Игнорирование субстанциальной  и масштабной  стороны архитектуры долго обеспечивалось  единством технологии сборного и монолитного железобетона, стеклянных ограждений и стереотипных масштабов сооружений (редкие исключения  - небоскребы  США).

Постмодернизм.  Семиотика, ирония и рефлексия

Теоретически   функционализм казался твердо обоснованным вплоть до  семиотической критики  функционалистского «метода», в котором не обнаруживается самого метода, а действует  все тот же мимезис, в данном случае направленный на машинные и геометрические формы и  сложившуюся  уже в древности типологию, принципы пропорционировании и образцы пространственно-объемной композиции.

Этот  разоблачительный анализ проставил  функционализм   в тупик, и  он превращается в  иронический  постмодернизм, в котором  метод возвращается  к эклектике, уже не скованной историческими прототипами, а  «радикальной» эклектике всех возможных источников формообразования и  полной свободе авторского  выбора.

Однако ирония постмодернизма не смогла  оградить его самого от иронического снижения его  принципов, и  постмодернизм  быстро начал обессмысливаться и надоедать, делаясь  декоративным  и  однообразным.

Среда.   Феноменология и Экология

Попытка придать ему смысл и субстанциальность  предпринимается в «средовом подходе», в котором отчасти реализуется новая экологическая этика  и соответствующая ей категория среды как естественной стихии формирования мира. Но эта естественная  установка оказывается  в противоречии с самой идеей проектирования и  авторского произвола новой радикальной эклектики. Средовой подход использует ту же технику  семиотического анализа, которая применялась для критики модернизма, но придает  ей новый поворот – выявляя   темпоральность  уже не как  историческую определенность форм, а как  способность к  экзистенциальному переживанию  жизненных процессов в их очищенной от  исторического релятивизма  феноменологии.

Феноменологическая редукция  позволила  - хотя и очень туманно – найти новый смысловой ресурс архитектурных прототипов  в самом сознании как в ресурсе врожденных идей. Так совершился  возврат к платонизму, несмотря на  усилия окончательно избавиться от его нормативизма.

И потому  феноменологическая  стратегия (Башляр),  дав новый способ видения архитектуры, не смогла до сих пор создать новых методов  проектного воплощения этого видения. Феноменология, как и семиотика, действовала, скорее, как орудие критического избавления от психологических и символических иллюзий. Архитекторы,  применяющие феноменологический метод в целом остаются в сфере смыслового репертуара очищенной геометрии и  некоторой новой  субстантивизации архитектуры, ведущей к нетехническому созерцанию (Л. Кан, П. Цумтор)  Самые важные результаты феноменологического подхода – это обнаружение новой темпоральности и новой  субстанциальности (телесности) архитектуры  - так и остаются пока что  в области скорее желаемого, чем действительного в проектной практике и теоретической мысли.

Компьютеризация

Достоинства  феноменологической поэтики  в архитектуре  тесно связаны  с техникой фото и кинофиксации, пришедшей  на место традиционной  архитектурной графики.

Компьютерная технология  не смогла принести ничего нового в человеческое содержание архитектуры,  тогда как вся история архитектуры  может читаться как  смысловое обогащение человеческого опыта планетарной жизни.

Тем самым можно было бы ожидать, что именно в средствах фото и кинофиксации архитектурное моделирование сможет обрести новые смысловые перспективы. Но техника  механического построения изображений  за  последние годы увела архитектурные поиски в область компьютерного моделирования и направила  усилия в совершенно ином направлении,  которые  кажутся  на первый взгляд  ошеломительными и эффектными, а при более детальном рассмотрении оказываются в смысловом отношении бессодержательными и пустыми.

На данный момент  компьютеризация архитектуры может рассматриваться только как частный вариант все той же технизации, на этот раз захватившей не только объект проектирования, но и самый процесс.

В этом   смысле она продолжает  логику  смещения смыслового содержания  культуры, которую наметил в своей время М. Маклюэн, не доживший до  компьютеризации.

Проблема смысла архитектуры  сегодня стоит так же остро, как и сто лет назад, но сегодня мы уже  имеем довольно  важный опыт ее  скептического и критического толкования.

А главное,  мы сегодня понимаем, что решение проблемы смысла  архитектуры и ее автономии само по себе, как ни парадоксально, зависит от осознания  зависимого положения архитектурной мысли  в последние столетия и необходимости эту зависимость  трезво истолковать, приступая к новым поискам ее реализации.

Смысл архитектуры и его теоретическая проблематизация

 Логика и онтология смысла: пространство,  время и субстанция

Подытоживая сказанное об исторической судьбе  смысла в архитектуре, можно выявить три уровня задач. Проще всего свидетельствовать утрату смысла в архитектуре,  постепенно превращающейся в  строительный дизайн – стерильный и в гигиеническом также и в смысловом отношении. Гораздо важнее и труднее поставить две другие проблемы.

Первая из них – это  теоретическое  понимание  смысла в отличие от формы или значения архитектуры.  Мы  видим в истории как  те же формы теряли свой смысл, как была девальвирована готика, как она вновь была  оценена и снова девальвирована. То же самое происходит с классикой и современным функционализмом,  арнуво и эклектикой. Смысл  не тождествен форме, стилю, композиции и пр. Мы видим, как в той же форме смыслы исчезают и вновь оживают.

Смысл неуловим для теории.

В логике смысл обычно трактуется как  значение, соотнесенное с индивидуальным опытом и ценностями этого опыта.

В таком случае смысл  относителен  и  индивидуален.

Но можно видеть в смыслах врожденные  сознанию содержания, которые всплывают или затемняются в ходе  обстоятельств и исторических условий. В таком случае  эти смыслы уже имеют фундаментальное онтологическое значение, и если это так, то  архитектуру можно рассматривать как хранительницу этих, не поддающихся словесной формулировке, не вербализуемых смыслов и ценностей.

Но как  выявить эти смыслы? Возможно ли сделать это с помощью феноменологической редукции или для самого обнаружения  их нужна  та самая архитектурная интуиция, которая существует и как результат  биологической  программы, и как  итог опыта.

Трансцендентное и миф

Наконец, даже если бы  удалось построить  теоретическое представление о смыслах, остается  проблема  - возможно ли стимулировать архитектурное творчество с целью интенсификации этих смыслов и достаточно ли для такой интенсификации  архитектурного профессионализма. С другой стороны, этот  вопрос выглядит так – не был ли  окончательно утрачен тот секрет  архитектурного творчества, который сложился в древности и дожил до Ренессанса? 

Науке не удается  воскресить эту архитектурную интуицию. Но  может ли она быть предметом мифа или  трансцендентной интуиции, и  каковы  собственно имманентные  социальные условия ее восстановления?

Реурбанизация и  индивидуация 

Одним из условий  возрождения архитектуры,  должна стать широкая программа реурбанизации, то есть ограничения  роста мегаполисов и  формирование новой системы расселения, базирующейся на современных средствах  связи и коммуникации. Эта новая система расселения   будет  иметь не только  экономическое, экологическое и коммуникационное, но и мифологическое значение, как способ нового отношения к планетарной жизни, и отражать понимание уникальности Земли. Я не согласен с мнением Стивена Хокинга, что человечество обречено на эмиграцию в космос. Даже если такая эмиграция и будет иметь место, Земля  всегда сохранит  смысл метрополии - родины и исхода человека в космос.

Культ Земли и планетарное сознание  возникнут  как  антитеза   ощущению космической  замкнутости человека на планете, что я называю «планетарной клаустрофобией». Преодоление планетарной клаустрофобии  может быть достигнуто путем создания смысловой неисчерпаемости  земного мира, то есть смыслового разнообразия, следовательно,  индивидуации смыслов.

Источник такой неисчерпаемости – история как время,  формирующее  индивидуальные миры. Индивидуация,  однако, должна располагать принципом универсализма, который  совпадая с культом планеты,  подобен стилям исторических эпох, хотя и не  совпадет с ними формально.

Наряду с категорией пространства  в теории и поэтике архитектуры категориявремени будет играть все большую роль, хотя и не исчерпываться историческим временем. Здесь феноменология пространства должна достичь симбиоза с феноменологией времени.

К этим двум феноменологическим основаниям архитектуры  прибавится и феноменология субстанциальности, идея субстанции и телесности, которая  уже  лежит в  основе христианской онтологии, а в будущем обретет  и  космически-теллурический смысл. Значение времени как  принципиальной категории, отличающей архитектуру от дизайна  подтверждает феномен руин. Руины не  убивают  смыслы архитектуры, но  разрушают смыслы дизайна.

Коммуникация и демократия

Другим условием возрождения  архитектуры,  на мой взгляд, должна стать новая система коммуникации,  в которой  индивидуация  получит ранее не осуществимый масштаб.  Надежду на формирования такой новой  коммуникационной системы сегодня  имеет смысл связывать с интернетом, хотя последний переживает еще только первые  робкие шаги своего социокультурного и культового становления.  Я согласен с мнением, незадолго до смерти высказанным  Б.Березовским, что интернет  есть феномен, по своим культурным последствиям сопоставимый с изобретением письма. И, в частности,  Интернет призван исключить ложь и лицемерие в человеческих отношениях. Хотя предвидеть, как именно это станет возможным, пока еще трудно, сегодня интернет как раз наполнен ложью и лицемерием, но  искренность и правдивость, кажется,  и в нем постепенно  побеждают.

Все это означает, что  интернет и новые средства связи вообще изменят характер  и смысл демократии, рожденной небольшими греческими городами и разрушенной  урбанизаций и бюрократизацией социума последних столетий.

Автономия архитектуры  и Образование

В русле этих изменений   архитектура сможет, наконец, получить  ту автономию, которой она неявно владеет  изначально и которая до сих пор заслонена политическими и конфессиональными,  рекламными и идеологическими  институтами. Тайна архитектуры  и состоит в ее автономии, то есть  в источнике смыслов, не  компенсируемых иными сферами культуры, в частности, не передаваемыми  в вербальной форме.

Нынешняя цивилизация, построенная на письменности и общепонятности законов,  выросла как раз на  вербальной, письменной культуре. Не только юриспруденции, но и  философия  строится на понятийной, то есть идеалистической основе. Проблема культур, выросших на иероглифической письменности, то есть не на фонетических, а на иконических знаках,  до сих пор стоит как одна из основных в понимании  глобальной цивилизации. И  японская, и китайская архитектура  остаются в равной степени не до конца познанными методами европейского архитектуроведения. Достаточно очевидна лишь  асимметрия  влияний. Восточная архитектура  широко ассимилирует достижения  западной, а западная смогла в20 веке частично ассимилировать лишь  японский модернизм.

Какие изменения произойдут  в этой области взаимовлияний в 21 веке, пока что не ясно.

Не менее  важной  остается и проблема архитектурного образования, которая  в настоящее время  строится по образцу наук, основанных на фонетической письменности и сохраняет  в своем теле  практику визуальной интуиции лишь как рудимент.

Но самый факт неустранимости  визуального образования в архитектуре свидетельствует о том, что в нем  и только в нем возможны  радикальные инновации и новые парадигмы архитектурного мышления. Проектирование и  прочие сферы   в большей степени зависимы от бюрократической нормативности.

Поэтому  именно архитектурные школы,  скорее всего, покажут  методы и пути трансформации  культуры 21 века, расширяя  смысловое поле культуры и  дополняя его вербальные сферы невербальными.  Архитектурная школа одной из первых  сможет  дополнить  культ знания культом профессиональной интуиции,  вокруг которой и строится профессиональное мышление архитекторов.

Эпилог

Связывая архитектуру с  профессиональной интуицией, я  вынужден,  хотя бы намеком,  дать понять что я имею в виду- каков ее смысл.  Самому архитектору  архитектура может быть и не нужна. Человек он может быть счастливым в любой чистой комнате.  Но если отдельно взятому человеку  архитектура не нужна, то человечество, лишенное Архитектуры, неизбежно  деградирует и духовно и физически. Эта  профессиональная  интуиция  оправдывает  и архитектуру, и профессию архитектора.

Смысл и индивидуация

Предположив, что архитектура создает не столько формы, сколько смыслы, я взялся за непростую задачу, так как выяснить, что же такое смысл довольно трудно и попытка в этом направлении, предпринимавшиеся издавна пока что не слишком обнадеживают.

Разумеется. в этой заметке я не могу дать ответ на этот вопрос, но хочу сделать какие-то первые шажки в нужном, как мне кажется, направлении. Конечно, я могу ошибаться даже на первых шагах.

Отталкиваясь от недавних методологических попыток, я могут сказать, что одной из возможных трактовок смысла было его противопоставление значению. При этом под значением имелся в виду нормативно установленный в культуре объем содержания,. а смысл отличался от значения тем, что придавал ему индивидуальный характер в той или и ной мере связанный с индивидуальным опытом. Смысл мог значительно отличаться от содержания как в сторону его обеднения, так и в сторону расширения и вообще окрашивался совершенно инее свойственными значению оттенками.

Но я не думаю, что из этого можно сделать такой решительный вывод, что смысл вообще никак не связан с содержанием, вложенном в значение.

Представим  себе такой случай - один человек спрашивает другого, что такое скажем  «совесть» или  «философия». Он получит какой-то ответ, соответствующий смыслу, понимаемому отвечающим, то есть индивидуальный ответ. Этот ответ может быть неполным, неточным, искаженным по отношению к значению, даваемому авторитетными словарями, но нельзя сказать, чтобы в нем не содержалось нечто существенное, осмысленное.

Но отталкиваясь от этого рассуждения, я перехожу к более сложному вопросу, а именно  - в какой мере смысл можно считать исчерпанным средствами коммуникации. Сводится ли он к словам, например, или независим от слов.

Этот вопрос возвращает меня к оппозиции реализма и номинализм в его средневековом толковании. Как известно, в философии и логике победила точка зрения номинализма,  то есть отрицающая платоновский идеализм. Однако в науке и любой теоретической работе, в том числе в теологии, в оккультных науках или  в проектировании все же чаще всего используется реалистическая трактовка универсалий. Отказ от реалистической трактовки возникает обычно в историческом или генетическом исследовании, которое показывает историческое происхождение значений понятий и категорий. Но в функционировании понятий и категорий мы используем установленное нормативно значение. Спрашивается, что же происходит со смыслом и можно ли говорить вообще о нормативно установленном смысле?

К этому примыкает и второй вопрос и- в какой мере смысл ограничен вербальным опытом  - словом – ТВ его устном или в письменном знаке?

Сам этот вопрос распадается на два – в вопрос о собственно знаковой природе смысла и о типах знаках, в которых мы привыкли обсуждать отношение смысла и значения. Тут прежде всего на ум приходит визуальный код и всякого рода иконические структуры, которые не являясь ни словами, ни понятиями, но часто бывая символами несут в себе тот или иной смысл.

Вопрос о смысле  расширяется при переходе к разным видам знаков - устных или письменных, визуальных или акустических, и пр.

С другой стороны вопрос о смысле касается кантовского различения вещи в себе и феномена. Феномен строится сознанием на основе врожденных ему априорных категорий, таких как пространство, время или причинность. Спрашивается, в какой форме мы имеем дело со смыслом – в форме вещи в себе или в уже обработанном сознанием феномене.

Этот вопрос приобретает несколько критический оттенок в случае, например, сострадания. Если страдание есть вещь в себе, и мы усматриваем его только по внешним признакам, по форме, то спрашивается чему мы собственно сострадаем – этой внешней Форме  или внутреннему, не данному нам смыслу страдания как вещи в себе.

Наконец и сам индивидуальный смысл, данный человеку в опыте – относится ли он только к этому индивидуальному опыту как феномену, или к некоторой вещи в себе?

Отсюда  мы можем перейти к такому парадоксальному понятию как тайна. Мы говорим о тайне и о тайнах, но что мы имеем в виду. Тайна есть то, что не укладывается в наш аппарат построения причин и следствий. Значит ли что тайна, таким образом, и есть вещь в себе и тогда всякий смысл окажется тайной?  Или смыслы охватывают не только тайны, но и нечто  явленное нам с очевидностью, как солнечный свет или недомогание.

Смысл понятия болезни (как и радости) остается самотождественными не зависимо от той или иной медицинской или психологической их трактовки.

Другая линия вопросов касается памяти и забвения, а вместе с ними и теории бессознательного. Можно ли полагать что смысл находится в сфере предсознания- между сознанием и бессознательным. Забываем ли мы смыслы или мы забываем только имена, знаки. Когда мы вспоминаем фамилию какого-то человека – часто мучительно – образ, связанный с ним  живо стоит  в сознании, а имя вертится но не дается в руки.

Если предположить, что все смыслы врожденны сознанию или передаются ему по какой то телепатической сети, то что означает возникновение смысла в сфере ясного сознания или еще больше – понимания?

Здесь мне на память приходит такой парадоксальный феномен памяти как память запахов. С точки зрения способности восстановить запах по памяти, как мы можем восстановить внешний вид предмета – мы этого делать не можем. С другой стороны, каждый раз, встречаясь с каким то ранее испытанным в определенной ситуации запахом мы мгновенно восстанавливаем все его ассоциативные связи, мы ПОМНИМ запах, хотя не имеем  возможности  ВСПОМНИТЬ его. Этот  пример с запахом  можно распространить на некоторые архетипы сознания. Мы постигаем их в момент встречи или утраты то есть к в какой то особой  ситуации. но вспомнить архетип сам по себе, если он не явлен нам в образе или и коне, мы наверное не можем. Что значит для нас архетип Отца или Матери, Врага или Друга – вне конкретной ситуации, когда мы ОПОЗНАЕМ и тем самым вспоминаем.

Стало быть, смыслы связаны через память и ее механизмы со знанием. Знание в смыслах коммуницирует с сознанием.

Этот  момент коммуникации знания с сознанием можно расширить и на понятия знака или информации – в коммуникации мы обмениваемся смыслами через знаки и   порой вынуждены иметь дело с неопознаваемыми знаками, когда смыслы кристаллизуются из контекста или из грамматики. Такова «Глокая куздра» Щербы. Значит ли это, что смыслы существуют как в предметной так и в синтаксической форме порождающих категориальных механизмов?

Эти соображения, в которых смысл сопрягается со структурой позволяют вновь поставить вопрос о волновой природе передачи смыслов и возможных здесь аналогиях с резонансом, мелодией или  аналогией.  На этих категориальных основаниях осуществляется метафорический перенос, когда переносится не предметный, а композиционный, ритмический или фигуративный смысл, а возможно, и ритмический – вызывая смысловой резонанс и вытаскивая из репертуара смыслов резонирующий смысл.

Интуиция в таком случае есть способность чувствовать вибрации и резонансы смыслов.

С другой стороны смыслы как платоновские идеи существуют в своем предметном ОБЛИКЕ.  А рефлексия смыслов как идей показывает, что предметный смысл идеи и ее ФОРМАЛЬНЫЙ СМЫСЛ  то есть собственно идеальность, достигается путем трансцендентной и в этом случае уже не резонансной а какой то иной связи.

Трансцендентное отношением смысла и его рефлексивного толкования  возвращает нас к идеализму и  материализму.

Попытки Делеза разрешить вопрос о трансцендентности с помощью «складки» или топологической фигуры пространства как поверхности жизни сознания. Сама топология этой поверхности (толстой поверхности - ризомы) отсутствует в наших архетипах и является онтологической метафорой, использующей и биологические и  математические идеализации.  Стало быть, эта метафора становится собственно подлинным новым смыслом, предположить заведомо априорное существование которого в сознании нам трудно. Но если вскрыть самую схему или синтаксис метафоры, как соединения двух образов - грунта и  ткани со складками и корнями, то появляется структура, которую уже можно перенести в область метафизики и там получить новую концепцию или концепт. Таким образом мы осуществляем этот трансцендентный  в логическом отношении перенос работая с моделями или со схемами, опирающимися на схематизацию известных нам предметов и ситуаций.

Является ли инициатива такого моделирующего переноса производной или интуитивно укоренено в репертуаре смыслов – вопрос, касающийся свободы мышления и воображения, а, в конечном счете, и оправданности притязаний проектного мышления.

Здесь речь идет об объяснительной модели конструируемой нами как  варианте раскрытия ТАЙНЫ. Но раскрытие такого рода ТАЙНЫ, оправданно ли с точки зрения этики или морали?

Это вопрос о свободе в ее трансцендентном измерении, как возможности изменения умопостигаемого и нравственно адекватного нам жизненного мира. В сфере физики или наук о природе такого рода радикальные концепты, в конечном счете, могут оправдываться либо полаганием  независимости истины от наших намерений, либо как раскрытие божественного замысла также не зависящего от НАШИХ намерений, в том числе и благих. Но в сфере проектирования божественный замысел остается ни при чем и проектировщик берет на себя функции Бога и  соответствующую ответственность, которую проектирование никогда не умело и не умеет предвидеть и учесть  в подлинных масштабах пространства и времени.

Эти вопросы упираются в категорический выбор МИРА, в котором мы живем. Может ли он стать нашим Проектом и Новым в смысле нашего произвольного выбора, или действительный Новый мир возвращает нас к подлинности предшествующего мира. Отрекаясь от старого мира и стряхивая его прах с наших ног, познавательным произволом ноги?

 Куда поведут нас эти омытые  исторической рефлексией ноги? В какие складки мы попадем и каково нам будет там дышаться, чем будет пахнуть этот Новый мир?

Марксизм и его проектировавшие миры последователи пока что дают нам повод сомневаться в безопасности такой стратегии и требуют про крайней мере тщательного уяснения всех возникающих при этом жизненных и смысловых перипетий.

Тогда как архитектура, как мне представляется, опирается не на «чистый» разум и не на свободу конструирования миров, а на резонансы того мира, который породил нас как мыслящих и чувствующих существ.

Это размышление, внешне кажущееся опытом трансцендентного конструирования, в то же время, являет собой и пример «вечного возращения» к самим себе. То есть к ницшеанской традиции самопознания  в сторону «веселой» науки и жизнерадостного существования.

Слияние марксистской и ницшеанской радости в таком случае заставляет задуматься о ее смысле.