Время

В теории архитектуры категория  «Пространство» настолько прижилась за последние сто лет, что никого не удивит и не испугает. А вот категория «время», напротив, вызывает самые разные чувства  и мысли.

Разве скажет кто-нибудь, что архитектура это искусство «организации времени»?

Тем не менее, все чаще речь идет в теории  архитектуры именно о времени.

Чтобы начать этот разговор, легче всего напомнить, что в архитектуре время сначала связывалось  с историей - датировкой сооружений, археологией и, наконец, с историческими исследованиями, в которых каждый архитектор и каждое сооружение приписывалось к определенному моменту или отрезку исторического времени. Эта история выполняла функцию памяти ( отсюда и архитектурные сооружения стали «памятниками архитектуры»), а с другой – с развитием архитектуры от ранних фаз к современности. Считать ли это развитие «прогрессом» или нет  - вопрос особый. Но отметим, что экстраполяция линии  развития вела от современности к будущему. И в соответствии с некоторыми идеологиями прогресса,  видимо, имела  в виду, что

это развитие есть качественное улучшение,   достижение каких-то новых и превосходящих прошлое высот.

Напротив, идеологии,  обожествлявшие прошлое, видели в этом историческом изменении   упадок. Античная философия истории  склонялась к идее упадка, авангардистская идеология, продолжая линию Ренессанса и Просвещения, напротив, видела в истории процесс качественного подъема. Тем не менее, и сама идеология Ренессанса оказалась неоднозначной – и, предпочитая видеть в архитектуре развитие к совершенству, поклонялась образцам прошлой античной архитектуры как практически чуть ли не  недостижимым.

В эпоху авангарда дело решалось радикально, и архаика, как и будущее, достигали  одновременно ценности идеалов. Но в архитектуре, в отличие от  словесности и живописи, дело приняло односторонний характер и прошлое архитектуры скорее отвергалось, сбрасывалось с корабля современности, а с будущим связывались несдержанные надежды и энтузиазм.

Тем не менее, рожденный авангардом функционализм вообще оставил время и переключился на пространство. При этом функционализм  опирался в некоторой степени на идеи формальной школы.

Ибо Генрих Вельфлин – ученик Якоба Буркхардта, историк архитектуры и искусства, увидел в самой истории  нечто, в историческую схему не встраивающееся.

В искусстве Италии и Германии он  обнаружил различия, не ложащиеся в схему развития и это дало Вельфлину возможность, отказавшись от исторических аргументов, ввести в объяснение различий географические и антропологические основания – создав типы пространственного чувства – разные для народов Германии и Италии.

Сам Вельфлин опирался при этом на «психологию» как если бы людям от природы оказались присущи разные способы мирочувствования, не лежащие на прямой исторической эволюции.

Конструктивисты и функционалисты этой точки зрения не  принимали, и считали развитие новой архитектуры не зависящим от географии и национальной принадлежности.

Но этот отказ конструктивистов и  функционалистов от истории в ее преемственности однако, не означал тотального отказа от времени. Просто историческое время они начали трактовать в разрыве новой архитектуры от исторической, а время трактовали в другом масштабе – как время функциональных процессов, к которым и приспосабливается архитектурное формообразование.

В соответствии с изменением  масштаба темпоральной рефлексии архитектуры модернизм и функционализм утратили понимание судьбы собственных архитектурных произведений в  будущем.  Эта неопределенность сыграла с ними  дурную шутку и в постмодернизме было сказано немало едких слов о печальной исторической судьбе конструктивизма и функционализма – не всегда справедливых, но порой, все же, убийственных.

Постмодернистское улюлюканье над развалинами корбюзеанских поселков, однако, продолжалось не долго – так как очень скоро стало ясно, что сами постмодернистские шедевры тоже могут со временем утратить всю прелесть своей инфантильной задорности и превратиться в  молодящихся старух.

Этот парадокс сделался совсем  очевидным в судьбах архитектуры, целенаправленно декларировавшей свою принадлежность к «будущему». Не будем перечислять их всех, сошлемся лишь на брюссельский «Атомиум». Он, как и многие аналогичные  сооружения,  оказался сам столь быстропортящимся, что сегодня уже воспринимается, скорее, как археология. Стало ясно, что идея времени в ее историческом измерении тут оказалась не надежной, и что к таким сооружениям  более походит идея «времянок» как выставочных павильонов, балаганных театров ярмарок и прочих  сезонных увеселений.

Эти сверх инновационные опусы  ветшали на глазах, а вот  археологические сооружения вроде Парфенона, на зло им только молодели.  Та же злая судьба ждет видимо, и все архитектурные балаганы Хундертвассера.

В такой ситуации не трудно понять сторонников классицизма, который  оказался способным «держать» историческое время, да и функциональное время тоже. Но этот успех нео-неоклассицизма, в свою очередь может стать жертвой исторического контраста. Конечно, на фоне Аркиграмовских монстров классицизм Куинлана Терри  и Жолтовского кажется почти ангельским видением, но парадокс состоит именно в том, что эта его вечная «красота» опять подпадает под балаганный  дух времянок. И стоит этим красотам разрастись в городской среде или на воле лугов и рощ, их уже практически невозможно станет отличить от голливудовских декораций для сентиментальных сериалов.

Современная архитектура еще не успела до конца осознать свою зависимость от кинематографических декораций и сюжетов. И как бы долго не тянулись нынешние телесериалы, едва ли  СМИ удастся превратить всю будущую историю в один нескончаемый телесериал. Историческое время, убившее архитектуру как таковую, живущую про собственным, а не историческим законам, в случае с телесериалами выходит теперь на сцену в новом виде – как напоминание об истории, которая  слишком рано была записана в разряд покойников.

Архитектура же, имея к этому прямое отношение,  вновь встала перед вопросом о собственной жизненности и  мертвечине, уже не связанной с историей. Притворяться выставкой будущих фантазий для нее теперь столь же безнадежно, как играть роль аристократа в костюмированных сериалах.

Быть может самыми острыми событиями в переосмыслении  архитектурного времени на сегодняшний день стало движение по охране исторических зданий и городской среды, хотя само это движение пока что не обрело своей теоретической базы и живет под зонтиком музеефикации, коммерциализации и дизайна  равно как и традиционного мимезиса. Другим заметным в свое время, но сейчас угасшим свой смысл под натиском нового монструозного гигантизма  был контекстуализм и средовой подход, точно также не нашедший своей теории.

В самой же теории прошлый историзм и физикализм, как два ведущих  основания понимания темпоральности, постепенно трансформируются  под действием возникших сто лет  тому назад философии жизни и  экзистенциальной феноменологии, но  до сего дня остающихся маргинальными в  архитектурной теории.

Среди отечественных корифеев теории архитектуры тут следует назвать, прежде всего,  А.Г. Габричевского и о. Павла Флоренского. Но первый  уступил давлению сталинского режима, а  второй не сдался, за что и  был расстрелян в 1937 году.

С тех пор советские теоретики архитектуры обходили проблематику темпоральной интерпретации архитектуры стороной. 

На Западе проблема темпоральности стала появляться в последние десятилетия параллельно с переосмыслением категории «пространство» в работах С.Квинтера и философов, идущих в трактовке времени, как и Габричевский по стопам А.Бергсона, хотя максимальное влияние на архитектурную мысль  в конце 20 века все же оказывали М.Хайдеггер, Г.Башляр и М.Мерло-Понти, Ж. Батай, Ж.Делез и М.Фуко.

Уже в  начале 21столетия минский историк  архитектуры И.Духан взялся за эту тему с новой энергией,  написав  ряд статей и книгу, в которой идея темпоральности  архитектуры исследуется в свете исследований французского философа Э.Левинаса.

Эти исследования требуют специального, неторопливого  обсуждения.

Здесь же в заключении этой короткой заметки я хотел бы сказать, что, на мой взгляд, тема времени  в архитектуре может в будущем быть развита только при  условии обогащения всей категориальной системы теоретической мысли в архитектуре. Мне кажется, что на существенно связана с категориями нормы, масштаба и субстанции, равно как и с  параллельным анализом проблематики времени и развития в теории проектирования и общей методологии.  Соотношение искусственных и естественных аспектов темпоральности до сих пор еще не сделалось специальным предметом  философской и архитектуроведческой мысли. Но преодоление этого теоретического отставания предполагает и общий отказ от провинциализма, как в отечественной так и мировой архитектурной мысли. Теория архитектуры до сих пор сдерживается отсутствием широкого интереса к архитектуре в потребительской культуре массового общества, культом звезд при  общем культе стандартов и посредственности, сосредоточенности на модных символах и экстраординарных проектах тотальной подавленности архитектуры дизайном и СМИ.

Все эти ограничивающие теоретическую мысль в  архитектуре обстоятельства кончено, не исчезнут по мановению волшебной палочки и самой архитектуре предстоит  побиваться к  социально-культурной проблематике  нашей эпохи  и глобальной цивилизации, опираясь на собственные силы. Видимо только так эта проблематика и сможет дойти до иных сфер и страт современной культурной, политической и экономической общественности, преодолевая  стагнацию бюрократической рутины, для которой все социальное время сводится к срокам и  программам, скорее закрывающим перспективы свободной мысли, нежели дающими ей простор для  нового обретения смысловой ширины и глубины.