Мышление

Что есть мышление? Деятельность со знаками  или  нечто иное?

Мышление осуществляется в разных субстанциях. Более всего привычна субстанция речи и слуха,  слуховой и вербальной памяти имен – имен вещей и действий.

Менее привычна субстанция зрения, хотя сама по себе она, видимо, даже старше слуха и речи. Но в отношении к мышлению она как будто не основательна. Лучше один раз  увидеть, чем  десять раз услышать – мысль, вызванная недоверием  к слуху и речи,  доверием, надо полагать, архаическим доверием к зрению.

Мышление словами связано с памятью о значении слов. Когда мы слышим нечто. Что расходится  с нашей памятью – возникает трудность. Шок, проблема. Мы не можем соотнести  слышимое в словах с тем, что с ними  ассоциируется в памяти.

Поэтому нам приходится возвращаться к тому, что мы помним и  снова переходить к тому что слышим. Это значит дважды проделывать путь – от проблемы  к памяти и от воспоминания к переживаниям.  Это некий платоновский  вид припоминания.

Этот путь (метод, Дао) проделывается дважды. От впечатления от только что услышанного к памяти и от памяти к слышимому. Сведение и выведение.

Но эта схема никак не поясняет, каким образом и где прокладывается этот путь, Можно ли считать память чем-то прошлым (пройденным) а возвращение своего рода пробуждением от сна? Очень мало похоже на мышление.

Где находится сам этот путь?
Можно предположить, что путь – это понятие не предполагающее предварительно данной местности или пространства. Тогда почему это путь – то есть движение.

Теперь, оставив это рассуждение перерванным в самом загадочном месте, попробуем применить его к визуальному мышлению. Здесь проблема состоит в  том, что мы не узнаём видимого. Опять таки, мы видим то, чего нет в памяти или что  как то скрылось из памяти, забыто памятью в виде наглядного образа.

Удивление – первая реакция при виде незнакомого места или предмета, лица или

Картины. Это удивление по Аристотелю – начало всякого мышления.

Но удивления для мышления маловато, необходимо еще что-то, что поведет от удивления к какой-то точке, в которой сознание что-то имеет с уверенностью,  к знанию или  к памяти.

Что же это?

На ум приходит много раз меня в свою очередь удивлявшая способность припоминания забытого имени. Как правило, никакие логические ухищрения, то есть сканирование доступных ресурсов памяти не дает результата. И только после тог, как измучившись прекращаешь усилия, забытое слово или имя является сознанию на блюдечке с голубой  каемочкой.

Стало быть тут мозг работает сам, не открывая нам своих методов и путей, которыми он добывает это имя из своих собственных архивов.

Как мозгу удается отыскать именно то слово, которого мы ждем и которое забыли. Неужели смутное описание ассоциаций , которыми мы пытаемся вызывать его из памяти мозгу понятны и он находит именно то что нужно. Характерно, что такого рода припоминания никогда не подсовывают нам заведомо ложное имя или даже нечто сходное, что мы порой сами конструируем из элементов и как правило ошибочно.

Теперь   вернемся к визуальным образам. Мы видим нечто и не можем вспомнить – что это. Мозгу бесполезно что-то советовать или предлагать,  как и конструировать нечто самим. Это внесет только путаницу. Становится совершено  ясно. Что для припоминания мозгу нужны не наши советы, а совершенная самостоятельность

Нечто подобное происходит  в минуты инсайта и очень часто после пробуждения или и во сне, когда сознание отключается от своих требований к памяти.

Тут стоит заметить, что такой более сложный случай припоминания  нам часто не столько внешний вид или схему, сколько своего рода смысл. Этот смысл может не укладываться в однозначную вербальную формулу или внешний рисунок, но он сопровождается специфическим узнаванием – мы как бы говорим –Ах вот! Ага! Наконец то.

Это значит, что мозг находит не столько внешний признак, сколько всю ситуацию и вызванную неузнаванием ( затруднением,  тупиком) проблему и подсказывает не частный путь к ее речению через припоминание, а заранее приготовленный вариант ответа, решение, сопровождаемое необходимой долей просветления.

Вот  это «сатори».

В случае решения какой то проблемы мы, теперь, уже зная ответ и желая сохранить его как результат рациональных рассуждений и исчислений,  восстанавливаем этот путь, то есть реализуем некоторый метод. Но при этом не метод рождает ответ, а ответ провоцирует метод.

Сам по себе этот  вопрос касается такого фундаментального вопроса, как врожденные идеи образы и пр. Есть ли в человеческом  мозгу нечто полученное из  культуры и индивидуального опыта, а каким-то иным и  недоступным нам пока путем. Содержит ли мозг какую-то врожденную сумму идей или получает ее из внешнего мира, причем не в виде обычных сообщений, текстов, а черпает из каких-то мнимых или гипотетических полей «акаши» или трансперсональной  коммуникации.

Многое подсказывает что сам по себе мозг человека ничего «человеческого»  не содержит и что дети - «маугли»  вырастают животными, хотя и плохо приспособленными к жизни своей стаи – волков или иных животных. С другой стороны если человек – звено в эволюции животных, то спрашивается – почему его мозг лишен тех жизненных инстинктов, которые позволяют животным успешно выживать, не «мысля». Куда делся этот запас  априорного опыта в человеческом мозгу?

Если конкретизировать этот вопрос по отношению к языку возникает вопрос- почему животные, обладающие не меньшим мозгом, чем мозг человека, не научатся понимать язык людей, если будут с момента рождения жить среди людей,  а люди осваивают язык животных и полностью исключают признаки человеческого языка.

Мне кажется что как сторонники, так и противники существования врожденных форм мышления еще слишком плохо представляют себе механизмы работы мозга и мозговой памяти. Не исключено, что в ближайшем будущем мы сможем узнать об этом много больше.

Если же задавать себе вопрос о визуальном мышлении то до сих пор мы не можем понять как архаические гоминиды или первобытные люди могли создавать наскальные и пещерные рисунки, которому позавидовал бы и Микеланджело и Пикассо.

Но оставим этот вопрос и попытаемся спросить, как же происходит проектное мышление, которое ищет в памяти не  причины  происхождения вещей и событий, а их новые варианты. Как связано появление действительно новой проектной идеи с тем, что человек уже знает, или догадывается. Откуда у человека появляется некая проектная идея, то есть идея сделать что-то или построить что-то, чего он раньше не видел и не знал. Ведь если речь идет о том, чтобы создать нечто ранее известное. То тут мы бы обратились к памяти, которая  подсказывает человеку что именно он собирается делать, А в проектном мышлении того мы не можем допустить, так как тогда утратится сам уникальный смысл проектной мысли.

Или проектная мысль должна рассматриваться как поздний феномен мышления, который построен на огромном массиве памяти и механизмах конструирования элементов этого массива в каких-то новых сочетаниях. То есть использовании одной части памяти как строительного материала, а другой как схем его конструктивного преобразования.

Но прежде чем начнем разбираться в этой проблеме, которая каким-то образом может быть связана с такой хрестоматийной проблемой архитектурного и проектного воображения, как разница композиции и конструкции – обратим  внимание на предметность мышления.

Что такое эта «предметность»?

Предметность это специфическая или типологическая природа смысла.

Например – мы можем мыслить в предметности логических отношений  и утверждать что часть- меньше целого, потому что понятия целого и части построены так, что это требование ими неукоснительно соблюдается. Так что предметность логического мышления состоит в том. Что мышление следует смыслу установленных им понятий.

Но вот представим себе смыслы или способы осознания желаний.  Мы можем хотеть пить или спать, и эти глубоко внутренние желания мы умеем осознавать. Говоря – хотим ли мы есть, или спать, пить или чего-нибудь еще, выражая  сознательно то или иное желание,  мы пользуемся двумя родами смыслов. Первый это само желание что-то иметь получить, пережить, как способ утолить недостаток. Второй смысл – это выбор  того что в данном смысле ощущается как недостаток или дефицит. Жажда – жидкости,  голод – пищи, усталость – сна.

Тут разделяется предметность самого желания – как индивидуальной интенции и предметность того, на что эта интенция направлена – на жидкость, пищу или  сон.

Из поведения маленьких детей мы знаем, что они порой не могут осознать сои желания и выражают их в неопределенности каприза или слез.  С годами родители приучают ребенка осознавать предметный смысл своих желаний как интенций. Но сами по себе эти  смыслы и интенции лишь опознаются, а не создаются знанием соответствующих слов и способностей передать свои желания другим в процессе коммуникации.  Так что предметность отношения – желания или нежелания – и предметность направленности этих желаний присутствуют в сознании до того, как  дети научаются сообщать  о них и различать их.

Спрашивается – как и где формируются эти предметности, и в какой степени  они независимы от способов их осознания. Как смыслы превращаются в смыслы из неосознанных намерений или деланий.

Интуиция как таковая, с которой мы связываем проектное мышление или воображение оказывается связана как с памятью предметности, на которую они направлены, так и с врожденным  набором интенций,  различающихся по силе и по определенности.

Эти элементарные моменты  существенно влияют и на мышление  в процессах восприятия – в том числе произведений  архитектуры и искусства. Некоторый набор интенций возникает при виде произведений искусства неосознанно, и способность артикулировать эти интенции в виде осознанных суждений и оценок лишь оформляет их. Но, в то же время,  знание возможных качеств предмета формирует  предметность этих интенций уже независимо от непосредственных мотивов организма, психики и самого предмета.

Эти представления о предмете и мире,  в котором предмет открывается нашему опыту могут быть редуцированы к какому то набору первичных интуиций и инстинктивных реакций, и только опираясь на этот первичный горизонт предметных смыслов мы можем восходить ко все более сложным предметностям и отношениям  в мире искусства, мысли и пр.

Спрашивается, что же лежит в самом основании всех этих смысловых предметностей.

Кант полагал, что например категории причины, пространства и времени врождены и априорны. Их не6льзхя обрести из опта. Напротив сам опыт, как м бы он ни был  для сознания. В том числе инфантильного  уже опирается на эти категории.

Действительно ли число таких врожденных смысловых категорий невелико, или помимо причины, пространства и времени сознанию врожденны желания, страхи,  усталость,  чувство голода и холода, цвета и света, тактильные ощущения, боль и пр.

Из исследований мозга новорожденных мы знаем, что они видят сны, но во сне  эти предметности уже присутствуют. В какой последовательности предметные смыслы сознания входят в сознание извне, из опыта, и в какой они  просыпаются из ресурсов врожденной психики и логики сознания, мы сегодня с определенностью сказать еще не можем.

Мир предметных смыслов  обладает известной хаотичностью или же внутренние связи между предметностями нами плохо узнаются. Мы не можем  с определенностью сказать, как пушистость связана  с геометрией, атмосферичность с  шумом. Страх с любопытством. Мы можем догадываться о связи фигуры и пятна в идее фона или предполагать  связь липкости со сладостью в  смысле меда или сиропа. Обычно эти отношения опосредуются  в мире субстанций, которые обладают определенным набором предметных смыслов. Субстанции  образуют некую смысловую среду опосредующую смыслы и предметы и предметности.

В этом мире слов есть и понятия и категории, но степень их артикулированности  в виде ясных понятий и категорий  достаточно разнородна и эта разнородность как позволяет расширять область метафорического мышления, так и сужает сферу логического.

Предметности, возможно, исчислимы, но сказать что-нибудь о числе предметностей практически невозможно. Да и в каких границах их считать- что в мире позволяет нам пересчитывать вещи, предметности и смыслы?

Однако интрига мышления тянет нас к такого рода экспериментам и  предположениям, хотя  их смысл, в свою очередь, нам не ясен и достаточно беспредметен.

Эта неясность беспредметности  сама по себе порою кажется  повышающей ее эвристическую и онтологическую ценность и беспредметность начинает казаться  предметностью высшего сорта. Эта переоценка беспредметности была свойственна фантастическому мышлению авангарда, хотя сегодня она уже кажется слишком сомнительной.  Но это только суждения и мнения, о которых в свою очередь мы  не  можем  сказать ничего определенного.

Мы можем только свидетельствовать, что в этой сфере некоторая свобода  категорических суждений достигает силы фанатических убеждений и культов.

Примером может служить культ «свободы» как беспредметной   сферы  возможности желаний и их удовлетворения.

Может показаться, что в этой невнятной сфере  не остается места мышлению. Но это  трудно доказать. Да и не ясно, осмысленным ли будет таковое доказательство. Ясно, что мышление проникает во все эти неопределенности, не теряя ценность возможной их артикуляции и нормативности.