Предмет и феномен

Размышления об утрате предметности архитектуры в ее теоретическом мышлении заставляют принять во внимание самый смысл категории предметность То есть ответить на вопрос – что такое предмет. По привычке мы называем предметами вещи, как особый класс практических и когнитивных конструкций. Вещи отличаются своей конкретностью в свойствах и отношениях, но сами по себе свойства и отношения предметами не являются. Свойствам не присущи многие свойства предметов. Например, предметы имеют размер, но размер как свойство не имеет размера.

Язык, которым мы пользуемся  в обыденной  жизни, но также в науке, религии и философии называет не только предметы, но и  их свойства.

Язык устроен сложно и помимо названий предметов  в нем содержатся и названия свойств и отношений,  которые, не будучи предметными, не подлежат и эмпирическому познанию, они являются априорными.

Например если предметы для нас существуют, имеются  и им свойственно бытие, то само бытие или существование предметом не является.

Одно из различий этих априорных и эмпирических, опытных предметов состоит в том, что предмет физический можно уничтожить, разбить, сжечь, наконец потерять или забыть. Но идеи предмета нельзя ни сжечь ни уничтожить. Они существуют  ином пространстве и времени, трансцендентном пространству и времени самих предметов.

Одним из таких непредметных понятий  является сама память, как категория или универсалия, связанная с категорией времени. Время и пространство тоже не есть предметы – они есть универсалии.

Эти универсалии  обозначаются языковыми названиями – словами, так же как и предметы обихода- вещи.

Философия  в отличие от науки всегда занималась не конкретными вещами как предметами практики и опыта  а предметностью как область. Свойств  и отношений, то есть той особой предметностью идей. Которая имеет дело не с вещами а со смыслами.

Но понятие смыслов оказалось тоже непредметным и в хоте своего обсужден я в словах разделилось на смысл и значение. Значения оказались феноменами в мире норм иди жестких правил употребления, а смыслы существуют вне норм. Обнаружить это различие значений и смыслов невозможно ни путем физических, химических, оптических измерений и приборов. Они обнаруживаются только в таком специфическом использовании языка как рефлексия. Рефлексия есть способность сосредоточить внимание и понимание на том, что принадлежит не вещам, а их свойствам и существует не здесь и теперь – не в присутствии вещи, а в ее отсутствии и понимается нами как универсалия, которая  имеет отношение к всеобщему – то  есть к всегда и везде.

Проблема универсалий и их отличия от вещей занимает важное место в  культуре мышления  начиная с античности. А в средние века в схоластике стала чуть ли не основной, разделив  философов на номиналистов и реалистов. Номиналисты считали, что универсалий самих по себе не существует, что это только имена свойств, а реалисты считали, что имена существуют  сами по себе.

Здесь мы сталкиваемся  с языком и его способом существования в  человеческом сознании и практике. С одной стороны слова  это почти вещи их можно произносить, то есть творить с помощью голосового и слухового аппарата. С другой стороны голос и слух не производят слова, а только вспоминают и овеществляют их. Сами же слова присутствуют как то иначе и Платон предложил называть способ их существования идеями. А способ их познания припоминанием. Припоминание отличается от изготовления и забвение отличается от разрушения вещи, но кое что общее в этих процессах все же есть.

Появление письменности придало словам новый вид существования в виде материальных знаков – которые уже являются вещами. Глиняную табличку с текстом можно не только забыть по содержанию или вспомнить, но и разбить, папирус – сжечь, а ныне компьютерные тексты стереть.

С древности  вопросы  отношения  языка и мира стали занимать мышление, то есть попали   свет рефлексивных процедур.

Одна схема  такой рефлексии переросла их мифа в религию с тех пор как появились записанные тексты. И эти тексты стали сами по себе  связанными и в них рассказывалось о происхождении вещей с помощью Слов. Так что слова оказались источником знаний о мире и самого мира и слова стали божественными и слово стало Богом.  На этом строится  теология и герменевтика как наука о правильном понимании  священных текстов (позднее она стала правилами понимания любых текстов)

В философии  слова оставались словами, но их существенные свойства стали осмысляться в виде их свойств. В числе свойств и вещей и слов  оказалось время их существования,  а в сфере времени появились понятия о начале, конце и причине. В отличие от религии. Которая учила, что все создано Богом  философия пыталась понять как  вещи обретают свойства а свойства живут в языке и сознании. Независимо от их происхождения.

В философии таким образом появились тексты, имеющие смысл, но не являющиеся  священными – так появилось представление о мнениях. И эти мнения приписывались некоторым известным людям. В основном это касалось мнений которые  касаются вечных идей или свойств вещей и мира и которые касаются процессов их изменений и превращений, в частности возникновения и исчезновения.

Философы размышляли об этих вопросах не ставя опытов как физики и не проводя исчислений как математики. Но они ссылались на общеизвестные  представления- такие как рождение и  смерть, старость и молодость, существоания людей и животных ит.п.

В отличие от религии и теологии которые предписывали людям нормы их поведения и ценности. Философы пытались сам  установить эти нормы и ценности. Опираясь на исследование смыслов языка, то есть черпали свои мнения из смыслового богатства языка и речи.

Такой подход позволял принимать эти ценности и нормы не догматически- следуя священным текстам, и не как мнения каких-то авторитетов, а как естественные продукты мышления, которое было дано каждому человеку и выводить нормы своего существования из размышлений над обыденным опытом и его отражения в смыслах слов.  Философия родилась как стихия демократической жизни в городах античной демократии.

Но почти сразу же появилась и оценка мнений  а вслед за ней  категория истины, так как разные мнения оказывались в разной степени наделенными свойствами истинности. В особенности актуальны  вопросы истины  оказались в рамках института судопроизводства. В судах и речах судей, обвинителей, защитников и адвокатов.

В поисках истины  сразу наметились три направления.

Логика- которая  устанавливает истину в соответствии со значением слов

Опыт, эмпирию– который усматривал истину в  свете ее фактичности или полезности. Неотвратимости и желательности

И ценности  которые  определяют истину вне зависимости от логики и полезности.

Эти три линии действуют и по сей день, но техника их философского анализа  резко изменилась в новое время.  Эти философские рассуждения вновь как и в древности касаются вопроса о мире, его смысле и его возникновении, о деятельности в мире, языке, в его отношении к миру, и самой рефлексии – как размышления о началах или принципах и универсалиях, свойствах и отношениях.

Например,  Людвиг Виттгенштейн утверждал, что мир состоит из фактов а не вещей и что мир определяется тем что это все факты.

При этом  само понятие  факта опиралось на опыт экспериментальной науки и приборных  наблюдении. А категория всех фактов рождалась из математической логики возможность кванторов достигать бесконечности.

До Витгенштейна И.Кант разделил мир на две сферы – мир вещей в себе – ноуменов и мир феноменов – то есть вещей для нас соответствующих нашим возможностям их понимания восприятия и оценки.

За Витгенештейном пошла школ неопозитивистов

За кантом следовали неокантианцы.

Но за Кантом же появился и Гуссерль с его феноменологией.

Который  попытался уничтожить разрыв между вещами в себе и вещами для нас и выдвинул лозунг «Назад к вещам» – то есть не разделенным на в себе и для нас.

Он предложил метод феноменологической редукции, в котором сознание пыталось рассматривать вещи, отвлекаясь от знаний о них данных в языке понятий.

Но идея рефлексии  родилась намного раньше. Одна из версий рефлексии принадлежит после Канта Гегелю, который  указывал на то, что антиномичность разума, увиденная  Кантом, является не фактом и не вечным исходным  феноменом, а процессом и механизмом мышления.

Мышление действительно в процессе познание оказывается способным  усматривать несовместимость высказываний или мнений, но затем оно изобретает способ не отказа от этих полюсов, а изобретению таких мнений, в которых это противоречие исчезает. Устраняется или как говорил сам Гегель  - снимается.

Но снимается это противоречие по Гегелю только в мире самих мнений, а не вещей. И чтобы устранить этот разрыв мнений и вещей Гегель предположил что в самом мире действует тот же закон диалектики как возникновения противоречий и их уничтожений в новых вещах В этом Гегель пошел по пути Платона и наделил мир свойствами разума.

Эта идея Гегеля понравилась Марксу и он строил свою философию и политэкономию исходя из того, что идеи или мнения отражают мир  с его противоречиями.  А отсюда сделал уже совсем трансцендентный вывод о том, что если идеи отражают мир, то и мир можно заставить следовать идеям  в их противоречиях и снятиях, то есть изменять сами  мир, переводя его противоречия в согласие – то есть достигать своего рода прогрессивного синтеза мира,  который у Гегеля упирался в идеальное государство а у Маркса уперся в коммунизм.

У Маркса этот механизм отражения мира в идеях и превращение идей в Новый мир привели к его идее Идеологии. Идеология есть потому с одной стороны всегда ложное учение, несущее на себе антиномии несовершенного мира и Истинное учение, если оно рассматривает мир как свой проект.

Отсюда и язык по Марксу отражает мир либо превратно в мифах и ложных толкованиях либо истинно то есть в проекте, основанном на вечных ценностях.

И эта философская и политическая конструкция в 20 веке сделалась центральной в так называемой Критике. Критика отказалась от немедленного проекта мира и его перестройки методами Революции в Новый мир Коммунизма как от утопии. Но сохранила убежденность в том, что мир и его отражение в знаниях и языке подлежит Критике,  как разоблачении ложности отношений в мире и их отражении  в языке. Эта идея отчасти соответствовала и тому, к чему Карл Поппер пришел из научной логики  - что истинность не может быть доказана средствами  логики и эксперимента. Но что неистинность может быть показана фальсификационной методологией, в частности – демонстрацией примера ее опровергающего.

Но все это осуществлялось в сфере языка и социального эксперимента.

Гуссерль в своей идее феноменологии предложил иной вариант критики - более радикальный чем критика идеологии, то есть критики языка  по содержанию и предложил критику языка по его отношению к фундаментальным  формам сознания и его непосредственного переживания мира.

Гуссерль предложил радикальный вариант распредмечивания мира, данного в языке понятий и  сосредоточения на допредметном мире феноменов.

Кант в  своем понимании феноменов не установил этой промежуточной формы понимания мира  в его допредметной стали – сразу обретая новую предметность миора.

Но эта новая предметность мира как мира веще все равно сохраняет непредметные сферы свойств и отношений, которые не являются вещами и которые невозможно ни уничтожить, ни создать – а как раз это и предлагал Маркс в своем проекте построения Коммунизма.

В  начале 20 века на свет родилась и еще одна новая и очень мощная схема совмещавшая отношение к языку и миру в самой концепции языка как посредника мира и человека.  Э получила названия языкового поворота, а также структурализма и постструктурализма. Которые сильнейшим образом стали  влиять на все формы понимания мира и деятельности.

Структурализм обогатил Новую Критику методами  и она в целом пошла по пути совмещения феноменологии, новой логики и  марксистской критики действительности буржуазного общества как фиктивной демократии, за которой остается действующей власть элит.

Но в самом структурализме  вновь возникли проблемы, касающиеся доязыкового и внтуриязыкового иллюзионизма.

Постструктуралистская критика знаний и мнений обнаружила в системе языка и его логики своего рода разрывы и лакуны которые  компенсируются языковыми  формами скорее художественной и риторической речи, оставляя иллюзии совей истинности защищенными от неубедительности.

Изх этого следуют два важных вывода.

Первый касается развенчания универсальный претензий и науки и философии, которые строятся на механическом опыте наблюдений и языковых – грамматических – конструкций.

Вторая  показывает что вся история философии бывшая тесно связана с языком оставляла недооцененной  сферы опыта неязыкового сознания ( в частности визуального мышления и восприятия) а частично механизмов,  которые управляют и рефлексией и памятью, но принадлежат, не языку и письменности, а работе головного мозга.

Архитектура и ее интеллектуальные опыты в последние века, утратившая свой ремесленный опыт и предмет, постоянно пыталась восполнить эту утрату в заимствовании опыта науки, в том числе естественных наук и математики. Затем психологии и социологии,  а позднее в философии – марксизма, структурализма и наконец, феноменологии и постструктурализма. История искусства и эстетика  параллельно заимствовала опыт философии жизни и феноменологии в их связи с лингвистикой в области коммуникативных и герменевтических направлений, в том числе иконологии. Давая новые образцы интерпретации и критики.

Но теория архитектуры при этом должна непременно столкнуться с новыми несоответствиями и парадоксами  своих конструктивных и ценностных намерений с несоответствиями в феноменологии и ее языковой рефлексии.

Что уже сказалось и в работах по архитектурной семиотике У.Эко и  переписке П.Эйзенмана и Ж.Дерриды,  и,  наконец,  в своего рода карикатуре на философию деконструкции в архитектуре деконструкционизма  Д.Либескинда,  Ф.Гери , П.Эйзенмана и З.Хадид.

Языковая и структуралистская парадигма при всех своих удивительных открытиях и достижениях все еще остается неспособной раскрыть синтетическую природу архитектурной интуиции и ее человеческого и трансцендентного жизненного  смысла.

Феномены  сенсуалистского и феноменологического плана такие как гравитация, телесность, чувство свободы и тесноты,  присутствия, загадочности, тайны и магнии и индивидуации -  в сфере планетарной  цивилизации - остаются полем новых исканий и новых парадигматических проектов.