Пытаясь представить себе возможности формализации теории архитектуры, я изобретаю такие варианты, чтобы понять как вообще устроена внутренняя систематизация архитектурных знаний.
Ведь теория Витрувия и следовавших за ним теоретиков архитектуры есть всего лишь попытка систематизации профессиональных знаний. Вопрос о том, откуда берутся эти знания, каков их истинный статус, наконец, насколько те или иные знания вообще нужны в теории архитектуры не рассматривается. Все, что пишется, излагается в тоне аподиктической достоверности, то есть, преподносится с авторитетной интонацией неоспоримости, однако, по содержанию и логической природе, все эти знания остаются в рамках мнений и не подвергаются критической оценке.
Быть может именно поэтому в 60-е годы Хан Магомедов и Иконников договорились, что хотя в названии Института Теории и Истории архитектуры, слово «теория» выкинуть не удастся, на самом деле никакой теории архитектуры нет и программа института будет строиться вокруг Истории ( Всеобщей Истории Архитектуры в 12 томах) и критики архитектурных произведений. Было бы хорошо, если бы они эту мысль все же опубликовали, а не проводили тайком, но тогда ни самого института, ни их самих бы не осталось. Таковы были идеологические «правила игры».
После драки кулаками не машут, и теперь сожалеть об упущенном бесполезно. Но в будущее заглянуть не зазорно. Надеюсь, что за отказ считать теорию архитектуры меня не выгонят с работы и не посадят в тюрьму. И даже если я ошибаюсь и мне докажут, что такая теория существует, само сомнение в ее существовании будет ей на пользу, ее перестанут рассматривать как факт, не нуждающийся в критическом осмыслении.
Но вернемся к Витрувию и содержанию теории. В нем легко различить две части.
Первую можно было бы назвать «рецептурной», она состоит из образцов и правил их употребления. Это знания о том, что можно строить и проектировать, как это делать и образцы – прежде всего графические, а затем числовые и вербальные, описательные.
Вторая часть - это знания и мнения, которые придают рецептам авторитет и убедительность. Это ответы на вопрос почему, а не что и как.
Заметим, что ответ на вопрос «почему», сам по себе не дает оснований деятельности, он не предписывает конкретных действий. В то время как вопросы «что и как» именно это и делают. Что же касается образца, то ему вопросов не задают, и сам он не дает ни ответов, и вопросов не ставит – он просто демонстрирует нечто, что может быть воспроизведено.
Образец становится образцом не сам по себе, а лишь в сопровождении словесного указания – «делай так», «копируй», принимай за образец.
Эти слова можно заменить эквивалентными им по смыслу, но в иной вербальной формулировке. Например –«наилучший план для небольшого сельского дома» или «самая красивая ионическая колонна». Ситуативно эти слова означают для практика или ученика – «копируй нас!»
В теоретических трактатах, посвященных классике или готике, мы видим ясное распределение материала на образцы и слова, делающие их образцами. Например, обмеры каких-то сооружений и соответствующие приложения в виде их оценок как совершенных образцов.
В наши дни архитекторы, как правило, выбирают себе образцы, руководствуясь собственным вкусом, хотя для студентов такие подсказки все еще нужны. Архитекторы постоянно листают журналы с рисунками, чертежами и фотографиями, выбирая то, что им нравится, как возможные образцы для копирования.
Разделение образцов и вербальных указаний к их копированию мотивировано двумя родами смыслов.
Первый - дидактический, он ориентирован на установление соответствующего отношения у читателя или ученика.
Второй – состязательный, он ориентирован на выбор образца среди репертуара возможностей.
Именно второй, состязательный аспект нормативных курсов и трактатов вероятнее всего был и остается двигателем учебных пособий и теоретических трактатов. Для Витрувия этот аспект раскрывается в словах, которые объясняют мотивы его труда - дать заказчику представления о том, что такое хорошо и что плохо, чтобы правильно следить за работой архитектора. То есть трактат Витрувия строится, прежде всего, на мотивации правильного выбора, хотя впоследствии стал и дидактическим пособием. Точно также и само отношение к Витрувию можно объяснить не тем, что строители испытывали голод в образцах, а тем, что Витрувий давал идеологические основания для предпочтения классики древнего Рима современной им средневековой архитектуре.
Эта идеологическая мотивация сохраняется в последовавших архитектурных трактатах, хотя сами оценки часто меняются и Витрувию уже не только следуют, но и спорят с ним. Возможность спора с Витрувием становится следующей ступенью обретения архитектором автономии своего суждения и самообоснованности своего знания, которое смогло появиться только после выхода архитектора из-под строгой гильдейской опеки цеха и мастера.
Итак, имена книг, трактатов, курсов, исследований и рассуждений стали характерными для письменных трудов, предшествовавших становлению Новой науки и соединявших в себе образцы и принципы вероучений и философских систем, исторические сведения о первых авторитетах и школах,
копии сохранившихся автографов и комментарии к ним.
Все эти труды содержат некоторый нормативный первотекст, который не имеет предшественников и является основополагающим и комментарии к нему позднейших авторов, в том чсисле учеников и оппонентов.
При переходе от устной традиции к письменной первый письменный текст оказывается совмещающим оба смысловых отношения, и он составляется при авторском выборе фрагментов первотекста, на основе его понимания. хотя часто грешит лжетолкованиями и описками. ( Знаменитый «верблюд» Библии вместо «каната» - «камилос» вместо «камелос»)
В «Десяти книгах» Витрувия – точнее в его кодексе ( то есть пергаментном списке) не было иллюстраций, соответственно графических образцов, которые появились в Комментарии Даниеле Барбаро по рисункам Андреа Палладжио. Не было графики и у Альберти, так что его теория «очертаний» оставаласьь чисто вербальной идеей.
После Серлио и Виньолы именно графика архитектурных трактатов выходит на первый план, и в качестве образца и в качестве «прототипа», как основания для модификаций.
Текстовые части трактатов относится к идеологии или ответам на вопрос «почему» и имеют ценностно мотивированный а иногда и случайный характер.
Это идеологическое качество трактатов можно рассматривать как в ценностном, так и в методологическом плане.
В качестве ценности трактаты выдвигают обоснование избранных автором образцов. связывая его с авторитетными идеологическими основаниями в сфере истинной веры, морали, нравственности и науки.
С методологической точки зрения эти основания и принципы составляют своего рода копии доктрин или самостоятельные философские доктрины как учения, отчасти основанные на здравом смысле и врожденной интуиции, отчасти на общепринятых мнениях, предрассудках или даже сознательного политического расчета на популярность.
В настоящее время каждый архитектор, понимая себя как автономную и свободную личность может либо следовать тем или иным идеологическим доктринам, либо предлагать собственные в качестве оснований своей работы или работы свей школы – своей мастерской или своих учеников.
При этом предполагается два необходимых или желательных условия таковой автономии.
Возможно - имеет смысл расширить эти условия и как то критически обосновать выбор этих двух. Но для начала необходимо рассмотреть хотя бы их.
Относительно адекватное знакомство с источниками, которые избираются в качестве нормативных. ( то есть знакомство с текстами. их достоверностью и смыслами)
Относительная свобода самостоятельного критического отношения как к источникам, так и собственным мотивам выдвижения тех или иных доктрин и учений.
Что касается знания источников, то в наши дни доступность их обеспечена довольно полно – и с помощью Интернета может быть освоена каждым желающим. Так что нет надобности в специальных лекционных курсах. Возможны лишь вариации истолкования и исторических обстоятельств появления и смыслов этих источников, что и становится предметом «Истории теоретических взглядов в архитектуре».
Вторая сторона дела касается способности критического соотнесения множества таких источников с разными идеологиями и ценностями, лежащими в их основании, разными историческими обстоятельствами их появления и употребления. Критической оценки средств изложения взглядов и мнений, природы языков, с помощью которых эти мнения оформляются и излагаются (то есть стилистики и риторики таких текстов).
Все это необходимо для того, чтобы вырабатываемый автором – архитектором самостоятельный взгляд, обоснование принимаемых образцов, и понимание их ситуативной или внеситуативной определенности было предметом авторской рефлексии, как основы его же ответственности за свои взгляды, вкусы и мотивы.
Ясно, что такого рода обоснования не могут более стать догматическими и бесспорными, они всегда сохранят известную относительность и исторический характер. Но способность архитектора осознавать меру этой относительности и степень их оправданности остается основным показателем его социальной и исторической ответственности и актуальности. При отсутствии в сфере архитектуры, как любой другой гуманитарной сферы знаний критерия абсолютной истинности эта критическая осведомленность становится главным показателем профессиональной компетентности.
И воспитываться она может только в атмосфере критической рефлексии, а не догматическом или текстологическом ознакомлении.
Вот почему на место научных «курсов» в архитектуре, как и в других областях актуального современного мышления должны приходить новые формы обучения, как живого процесса обсуждения и выяснения всех критических аспектов по отношению к тем или иным мнениям.
Это не налагает никаких специальных методологических или идеологических ограничений на процесс обучения, но ориентирует и учащихся и профессоров на максимальную открытость критике и осмысленность принимаемых в ходе обсуждения идей и предложений.
История показывает, что истина в таком случае непрерывно меняет свои основания и формы, и что этот процесс может продолжаться постоянно, покуда жива свобода человека к развитию и совершенствованию.
Но не менее важно и то, что такая рефлексивная практика может служить относительно надежным противоядием против всякого рода интеллектуальных злоупотреблений и попыток ввести в заблуждение. А с другой стороны, она же оказывается наилучшей питательной средой для действительно сильных и новых открытий и откровений, в которых сегодня как никогда нуждается мир, вступивший в эру глобализма.
ПРИЛОЖЕНИЯ
Не вредно присмотреться и к понятию «трактата»
Вот как оно дается в Википедии и словарях.
Тракта́т
Оба основных семантических значения термина тракта́т в русском языке восходят к лат. tractatus — «подвергнутый рассмотрению». Заимствование происходило в разное время и разными путями (и непосредственно из латыни, и через европейские языки), в результате чего сформировались две основных группы значений:
Трактат (литература) — одна из литературных форм, соответствующих научному либо богословскому сочинению, содержащему обсуждение какого-либо вопроса в форме рассуждения (часто полемически заострённого), ставящего своей целью изложить принципиальный подход к предмету.
Трактат (дипломатия) — в системе категорий международного права и истории дипломатических отношений России — одна из разновидностей соглашений (собирательное знач.: convention), наряду с договором, соглашением (accord, arrangement), конвенцией (convention), декларацией (declaration), нотой (англ. letter, фр. note), пактом (pact), протоколом (protocol) и т.д.
Тракта́т (от лат. tractatus — «подвергнутый рассмотрению») — одна из литературных форм, соответствующих научному сочинению, содержащему обсуждение какого-либо вопроса[1] в форме рассуждения (часто полемически заострённого), ставящего своей целью изложить принципиальный подход к предмету[2].
В этом значении слово трактат появляется при переводе с европейских языков названий произведений, где употребляется если не непосредственно лат. tractatus (например, «Tractatus Theologico-Politicus» Спинозы или «Tractatus Logico-Philosophicus» Витгенштейна), то англ. tract, либо англ. treatise. При этом в английском языке для обозначения «кратких обличительных произведений на общественно-политические темы»[3] стали использовать особый термин памфлет (англ. pamphlet, появился в XIV в.; первоначально означал непереплетённую брошюру без обложки), различая тем самым жанры публицистики (памфлет) и научного труда (трактат). Сама по себе тематика трактатов (философия, естественные науки, религия) не является аргументом в пользу возможности применения этого термина; она просто отражает типичный для средневековья и начала Нового времени тематический набор печатавшихся произведений. Существенным здесь является научно-философское содержание и принадлежность к этой эпохе. При использовании в переносном, шутливом значении (ср. студенческий трактат) исходным является именно это значение термина.
Проблемы перевода термина в названиях литературных произведений [править]
В европейских языках исходный лат. tractatus послужил основой образования целого ряда терминов, соотносимых с разными литературными формами и жанрами. Внутренняя нумерация в словарных гнёздах и последовательность перечисления вариантов перевода, приводимые в «Большом англо-русском словаре» (ок. 150,000 слов):
tract² ⒈ трактат, брошюра, памфлет; ⒉ (редк.) научный труд; ⒊ (редк.) часть книги, трактующая отдельный предмет;[4]
tractate трактат, научный труд.[5]
treatise ⒈ трактат; ⒉ научный труд, монография; курс (учебный)[6]
показывают, что каждый из нескольких вариантов термина спроецирован в английском на особый ассоциативный ряд. При этом не исключено, что он не во всём будет соответствовать ряду ассоциаций русскоязычного читателя, и что само представление о предмете будет различным. В подборке примеров трактатов фигурируют, наряду с прочими, «Капитал» Карла Маркса и «Происхождение видов» Чарльза Дарвина. Атрибутируя их старинным термином трактат, составитель руководствовался не только значением « научный труд, монография», но и параллельно подчеркнул их историческую значимость. В то же время, при переводе treatise как «трактат» применительно к этим произведениям, у русского читателя может возникнуть противоположное, ироничное восприятие.
.
Заметим, что в самих этих словарных статьях трактат соотносится с «научным» текстом. Хотя понятие «науки» в Древнем Риме да и в эпоху ренессанса еще не было нормативно установлен.
Скорее всего, словом трактат обозначается письменно выраженное мнение, по известному своей значительностью вопросу.
Небесполезно принять во внимание и то, что Витрувий свое сочинение назвал «Десятью книгами», то есть употребил то же слово «книга», которым обозначается и основной текст иудеохристианской религии – греческое слово – «Библия», его латинский вариант «Либра»
Стоит вспомнить и названия таких религиозных текстов как «Книги мертвых»
«Книга мёртвых» в Древнем Египте — сборник египетских гимнов и религиозных текстов, помещаемый в гробницу с целью помочьумершему преодолеть опасности потустороннего мира и обрести благополучие в посмертии. Представляет собой ряд из 160—190 (в разных вариациях) несвязанных между собой глав, различного объёма, начиная от длинных поэтических гимнов и кончая однострочнымимагическими формулами. Название «Книга мёртвых» дано египтологом Р. Лепсиусом, но правильнее её было бы назвать «Книгой Воскресения», так как её египетское название — «Рау ну пэрэт эм хэру» дословно переводится как «Главы о выходе к свету дня».
Это произведение считалось очень древним ещё во время правления Семти, фараона I династии, и, более того, было тогда настолько объёмным, что требовало сокращения, неоднократно переписывалось и дополнялось из поколения в поколение на протяжении почти 5 тысяч лет, и любой благочестивый египтянин жил, постоянно обращаясь к учению Книги мёртвых; египтян хоронили, руководствуясь её указаниями; их надежда на вечную жизнь и счастье была основана на вере в действенность её гимнов, молитв и заклинаний.
Одни из лучших образцов «Книги мёртвых», написанные на свитках папируса, относятся ко времени расцвета культуры при XVIII династии; с её началом это произведение вступило в новую стадию своего развития, из саркофагов погребальные тексты перенеслись на папирусы. Наибольшее число папирусов с текстами из Книги мёртвых было найдено в захоронениях города Фивы; именно по этой причине версию Книги мёртвых, получившую распространение в этот период, называют Фивской. Большинство их было найдено в фиванских гробницах и принадлежало главным образом жрецам и членам их семей. Эти папирусы богато украшены тончайшими рисунками, изображающими сцены погребения, совершения заупокойного ритуала, посмертного суда и другие сцены, связанные с заупокойным культом и представлениями о загробной жизни.
Также существует Саитская версия Книги мёртвых, появившаяся в результате деятельности фараонов XXVI династии, когда произошло всеобщее возрождение древних религиозных и погребальных традиций, были восстановлены храмы, а старые тексты Книги мёртвых переписаны, переработаны и упорядочены.
Египетская книга мертвых была рукопсью на папирусе.
«Тибетская книга мёртвых» — наиболее распространённое на Западе название тибетского буддийского текста «Бардо́ Тхёдо́л» (также «Бардо́ Тодо́л»; тиб. Вайли bar-do thos-grol; монг. Сонсгоод, кит. 西藏生死书 — «Освобождение в бардо́ [посредством] слушания»). Содержит подробное описание состояний-этапов (бардо), через которые, согласно тибетской буддийской традиции, проходит сознание человека начиная с процесса физического умирания и до момента следующего воплощения (реинкарнации) в новой форме. Для каждого этапа приводятся специальные рекомендации. Книга «Бардо Тхёдол» связана с определёнными тантрическими практиками школы Ньингма, её образы и ассоциации могут быть непонятны без соответствующего посвящения и объяснений.
Трактаты появляются в 16- 18 веке Например Дж.Беркли - Трактат о принципах человеческого знания.
Более ранние трактаты в средневековом Китае
Хун-Жэнь, Пятый чаньский Патриарх
Трактат об основах совершенствования сознания (Син ян лунь) / Пер. с китайского, предисл. икоммент. Е. А. Торчинова. — СПб.: Даца Гунзэчойнэй,
1994. — 68 с.
ISBN 5-87882-002-1
Трактат Пятого Чаньского Патриарх Хун-жэн (600 - 674) это уникальный источник для понимания ранней традиции буддизма школы Чань. Трактат содержит изложение учения
о постижении природ сознания и ценные практические наставления относительно техник медитации. В начале нашего века рукопись трактата была обнаружена в покинутом
монастырском комплексе Дуньхуана. В 1570 год трактат Пятого Патриарха был опубликован в Корее, а в 1716 году в Японии. Перевод на русский язык, предисловие и комментарии выполнен Петербургским синологом доктором философских наук Е. А. Торчиновым. Перевод сделан по критическому тексту, опубликованном в 1987 г. американским учены Дж. Мак-Рэем.
Позднее в качестве наименования нормативного учебного текста появлся терми «Курс»
«Курс общей лингвистики» был опубликован посмертно в 1916 году Шарлем Балли и Альбером Сеше по материалам университетских лекций Соссюра, читанных им в Женевском университете в 1906/1907, 1908/1909 и 1910/1911 учебных годах. Ни Балли, ни Сеше сами не были слушателями этих лекций. Начиная с 1957 года (работы Р. Годеля) показано, что они могут, до некоторой степени, считаться соавторами этой работы, так как Соссюр не имел намерений издавать такую книгу, и многое в ее композиции и содержании, отсутствующее в известных нам подробных конспектах лекций, с большой вероятностью привнесли издатели «Курса» — хотя, конечно, Соссюр мог делиться с коллегами некоторыми идеями в частных беседах. По-видимому, знаменитый афоризм, венчающий «Курс»
принадлежит не Соссюру, а его ученикам (и даже противоречит другим несомненно соссюровским идеям). Соссюр в области созданной им семиологии не опубликовал ничего, существуют лишь его разрозненные заметки по данной проблематике, которые были найдены и опубликованы только во второй половине XX века.
Комментариев нет:
Отправить комментарий