Мир

Мир существует как то, что вокруг нас, плюс мы сами.

Мир мы видим глазами, мир «очевиден». Но он виден нам не весь. А если мир виден не весь, то он уже не может пониматься как «все». Что же мы видим – часть мира? Или мы видим нечто – что можно назвать «кусочком мира», в том смысле, что эта часть отделена от мира какой-то рамкой.

Тогда рамкой моно считать либо наше зрительное поле, то есть то, что видно при взгляде, не поворачивая головы, либо то, что мы можем видеть в этом образе мире с учетом полноты нашего понимания видимого?

Тут интересно то, что если мы смотрим на мир с помощью нашего сознания (мозга), то инструментом этого созерцания оказываются наши категории,  понятия и схемы. В том числе рамки.

Понять каковы эти рамки довольно сложно, поскольку эти рамки очень хитро запутаны.

Например, видим  ли мы самих себя без зеркала? Мы же видим свои руки и ноги, и мы каким-то образом понимаем, что это наши руки и ноги – как часть самих нас. Но это понимание наших частей тела, как частей своего тела, дано уже не зрению или не только зрению, но и иным чувствам, связанным с волей и ее свободой.  Мы легко двигаем этими частями мира ( а наши руки и ноги в таком случае оказываются частями мира), в то время как другими частями мира мы произвольно двигать не можем.

Новый вариант мысленного эксперимента – мы видим, что наши руки делают какие-то движения, изменяющие части мира, уже не входящими в  наше тело – мы бросаем камень и камень летит, мы ломаем ветку, и она ломается – то есть части нашего тела производят движения и изменения самого мира.

Таким образом, мы можем изменять мир еще не достигнув его «объяснения» ( я намекаю на тезис Маркса о Фейербахе в котором он призывает философию не только объяснять, но и изменять мир).

В таких случаях мы имеем дело с совершенно особыми рамками волевой инициативы, с помощью которых мы видим, как мир связан с нашим сознанием (желанием) и волей к действию.

Но когда мы падаем, споткнувшись о камень, мы имеем дело с безвольным феноменом или  истолковываем его как волевое воздействие на нас со стороны мира, хотя и спрятавшегося за наши собственные движения.

В этом случае  рамка, бывшая категорией волевой интенции, совершенно скрывается из сферы нашего сознания, и мы видим уже ее не как нечто очевидное, а как нечто тайное и скрытое.

И в этом момент мы впервые сталкиваемся с реализацией невидимого, то есть, с иллюзией. Иллюзия возникает как действие мира, тайно направленное на нас.

Прервем на несколько минут этот эксперимент и сформулируем следующий тезис.

Мы видим мир сквозь схемы и категории сознания,  в которых сам мир предстает перед нами, как связанный с нашими движениями и волей и мы видим только то, что в принципе может стать предметом внешнего действия – операции. Остального мы не видим, хотя и не сознаем невидимости этой остальной части мира. Видимая часть мира заслоняет невидимую.

Иными словами, невидимое разделяется на отсутствующее и не данное нашим органам чувств и на то,  что дано, но заслонено самими частными схемами понимания.

Схематика нашего понимания и становится инструментом нашего зрения и видения и одновременно шорами, которые не дают нам видеть иного.

Расширение этих шор предполагает особую способность и особый ход разума – рефлексию. Рефлексия впервые сообщает нам, что то, что мы видим – только часть видимого мира и мы испытываем желание расширить область видимого, либо путем поворота головы, либо путем поворота сознания к скрытым частям мира.

Следы первой эпохи рефлексии мира – миф и анимизм мы дополняем  фантастическими силами и существами, которые способны причинять нам горе или радость, угрозу или защиту.

Позднее мы конструируем представления о законах и природе в мире, которые мы можем понять, и объяснять случаи взаимодействия своего тела с телами мира. А затем мы получаем возможность вдеть следы  и своего сознания как сознания входящего уже в состав мира, тем самым наделяя мир сознанием. Но не своим, а его собственным.

Так в мир входят стихии и категория стихии, как рамка видения и понимания мира. Эта рамка придает предметный смысл нашим страхам и желаниям, делает желания и страхи предметными. Возврат к беспредметности в авангарде стал следствием исключения мифологической предметности из сферы культуры и сознания.

Беспредметное конструирование в супрематизме или футуризме и дадаизме было феноменом использования новейшего опыта знакового конструирования в очищенном от предметности пространстве, очищенном именно рефлексией, которая оказалась способной разделять формальные и содержательные стороны мира.

Практически  здесь действовали де рефлексивные процедуры.

1.       Очищение и редукция фоновых тотальных субстанций к ничто или предметное, содержательное  обнуление универсума.

2.       Возвращение или редукция мира к элементам репрезентативных языков  схем (фигур)  и фонем.

3.       Обратное восстановление универсалий в виде проекта нового мира, то есть чистой возможности или чистой утопии.

Эта утопическая перспектива рассматривалась либо как экстаз – и шла от экспрессионизма,  либо как ирония или критика скептического отрицания иллюзий как таковых. Само понятие утопии обычно сводится к социальному проекту, но в изобразительных искусствах становится видным и другое свойство утопического- а именно соединение произвольных языковых и графических конструкций с такими субстанциальными и стихийными моментами как атмосфера свет и пр.

Для нас сегодня, после всех утопий и авангардов, новой формой миропостижения становится скепсис по поводу утопий и вопрос об онтологической ценности этого скепсиса.

Ибо, с одной стороны, само изменение мира физическими операциями с вещами уже ничего таинственного в себе не содержат – это банальный факт, а вот  возможность видеть в таком частном изменении вещей перспективу изменения самого мира остается под вопросом.

Получается, что здесь в игру вступает масштаб и этот  масштаб действует не формально , не геометрически, а схематично, в силу соединения с концепциями и схемами, рамками и

сферами действия и понимания мира.

Казалось бы, формальная категория масштаба вступает во взаимодействие с субстанциальной средой операций, а сами операции, оказываясь способными становиться нормативными или случайными в силу  той или иной конфигурации рефлексивных переходов  переходят из сферы сознания в сферу мира и наоборот.

Теоретически все эти отношения требуют особой логики и аналитики, как и проектно-методологической нормативной типологии.

Вот здесь мы столкнулись бы с разными вариантами герменевтики понимания мира в схемах и типах,  и магии реализации схем вне тела и сознания, то есть в случаях дополнения рефлексии трансценденцией и транссубстанциализацией.

Практически, тут мы имеем дело с чем-то, похожим на фокус и обман, становящийся реальностью.

Отчасти эти таинственные переходы могут трактоваться методологией как рефлексивные переходы из области искусственного и естественного, то есть в процессах артификации и натурализации. Но одной сменой категорий тут не обойтись.

Способность физического движения нашей руки сломать ветку или бросить камень теперь требуется соединить со способностью нашего сознания мыслить мир в  целом как конечный или бесконечный.

Между двумя этими разномасштабными операциями складывается схема замыкания, замыкания мира и сознания. Волевого и непроизвольного, искусственного и естественного, конечного и бесконечного и т.п.

Схематика. Сама по себе не привязанная  к онтологии оказывается мощным инструментом онтологических превращений и конструктивно-аналитических преобразований.

И этот момент  оказывается существенно важным для судеб всей сферы природных явлений и артефактов.

В частности,  эти моменты актуальны и для сферы проектирования и для сферы архитектуры. Хотя  в этих серах они встречаются  с разными  конфигурациями воли и непроизвольности, предметности и беспредметности, равно как и с разными типами предметности и нормативности.

Поэтому теории схем  оказывается связующей для сферы онтологии и методологии как в инженерном, социальном мире нормативной техники, так и натурализованном мире архитектуры.