Триады

Триады Триады или три категории, взятые вместе, являют собой одну из великих тайн сознания и мышления. В архитектуре знаменитая витрувианская триада «польза, прочность, красота», сколько бы ее ни опровергали, все время встает в памяти как некая непререкаемая истина уже в силу самой своей триадичности. Уточняющие или опровергающие ее вариации – «функция-конструкция-форма» или иные - все равно ложатся в ту же знаменитую триаду, которая звучит как «истина-добро и красота». В христианской догматике действует уже не просто триада, а триада, ставшая ипостасной « Бог-отец, Бог-сын и Бог-дух святой», и, хотим мы этого или не хотим, эта триада восстанавливается в наше сознании сама собой. Фундаментальность и универсальность триада косвенно подтверждается кажущейся очевидной трехмерностью пространства – «длина-ширина и высота», отчего каждая точка пространства имеет три числовых показателя. Не так давно покойный М.Савченко, строивший свою онтологию архитектуры, предлагал основывать ее на трех универсалиях математической логики – «транзитивности-симметрии и рефлексивности». Эта пространственная троичность подтверждается и принципом трех опор, достаточных для устойчивости. Тренога не падает и стоит даже прочнее чем стол на четырех ногах. Когда мы провозглашаем потребность России подняться с колен (то есть с четверенек) мы должны, наверное, помнить, что вместе с достоинством стояния на двух ногах человек обретает и опасность падения. Человек, вставший на ноги, оказался в неустойчивом положении и в отличие от птиц и рыб постоянно находится в опасности падения, в том числе и от «грехопадения», от которого его удерживают разного рода моральные триады. Кант провозгласил три принципа, обосновывающие просвещенный позитивизм. «Истина, добро и красота» по Канту становятся производными от человеческих способностей. Истина превращает вещь в себе, недоступную для сознания, в феномен, подчиненный врожденным категориям мышления и тем самым попадает в область конструктивности или даже проектности или произвола, добро становится прагматикой социальной коммунальности категорического императива – «поступай так, чтобы норма твоего поведения могла стать основой всеобщего законодательства» и лишь красота остается продуктом «незаинтересованного созерцания». Но эта незаинтересованность оказывается в скрытом противоречии с категориями истины и добра. А ведь и истина, и добро, казалось бы, должны подниматься над практической потребностью. Недавно президент В.В.Путин провозгласил ( или, как теперь принято говорить на русском новоязе, – «озвучил») три принципа построения современной жизни – «правда, достоинство и справедливость». Триадичность этого высказывания автоматически придает ему если не безоговорочность, то, во всяком случае, устойчивость или стабильность, гарантом которой сам Путин считает каждого президента страны. Но, размышляя над этой триадой, невольно задаешься вопросом – куда делась в ней «свобода», которую мы помним из другой триады - «равенство, честь и свобода» («вот наш девиз боевой»). Одновременно вспоминается и, ставшая уже фактом русского языка и русской ономастики, триада имен–принципов «вера, надежда, любовь». Оправдано ли соотнесение этих триад? Можно ли считать правду синонимом истины или веры, достоинство синонимом свободы, а справедливость – надежды. Не значит ли это, что справедливость есть только то, на что можно надеяться, а свобода равнозначна достоинству? Как соотносится триада «вера, надежда, любовь» с триадами пользы, прочности и красоты, или истины, добра и красоты. Или если говорить о пророчествах мыслителей в России, не оказывается ли убежденность Достоевского в том, что «красота спасет мир» формой сомнения в спасительности истины и добра? Можно было бы думать, что Достоевский тут, вслед за Кантом, выделяет в качестве истинно незаинтересованной, то есть стоящей над интересами дня категорию «красоты», но это – по Канту, а в реальной жизни красота пошла в услужение потребительскому сознанию и рекламе, забыв о своей предложенной Достоевским и Кантом незаинтересованности. Иными словами, самоочевидность категорий, выступающих в своего рода «трио» исторически постоянно ставится под сомнение. И это значит, что мы оказываемся перед необходимостью обсуждать сами триады, а не только основывать с их помощью наши многообразные желания и потребности. Но это историческое обсуждение или обсуждение исторической судьбы триад ставит под сомнение и прочность, и истинность, и красоту не только тех или иных, входящих в триады категорий, но и самый принцип триадичности. Это сомнение подтачивает идеологию, как то, что связывает и обосновывает коллективный разум и коллективную волю. И это идеологическое сомнение оказывается сегодня актуальным не только для архитектуры, но и для всех иных идеологических форм в том числе философии, религии и права. Быть может, все это косвенно свидетельствует о том, что современное человечество, вступающее в эру глобализма, оказывается перед необходимостью критического пересмотра всех своих моральных и познавательных принципов. То есть перед лицом неистребимой ответственности, понимающейся над той или иной идеологией и потребностью в покаянии, восходит к изменению отношений между сознанием и его идеологией. Триады теряют свой бесспорный характер и становятся проблематичными. Но само это обсуждение, как и возможное вслед за ним покаяние, предполагает свободу, без которой немыслимо даже начинать это обсуждение. Стало быть, свобода становится гарантом осмысленности, а смысловая определенность условием стабильности. В этом контексте каждое, осмеливающееся на суждение сознание, должно опираться на свою автономию. И это касается сознания социальных групп – в том числе и профессиональных. Эта автономия, сама по себе кончено не гарантирует своей устойчивости – и не может опираться уже ни на Канта, ни на Достоевского. Сохранит ли она веру в триадичность своих опор или предложит взамен нечто их дополняющее и расширяющее – один из вопросов, перед которым стоит нынешнее человечество во всех странах, как таких больших как Россия, Америка, Китай ( с его двоичностью «инь и ян») так и какой-нибудь маленькой Андорре. Все размеры уступают теперь уже не бесконечности, а конечности одного размера – размера нашей планеты. Которая, конечно, конечна, как и наша земная жизнь.