Мир

Вопрос об онтологии архитектуры все теснее сближается с проблемой категории "мир" как  одной из категорий архитектурной онтологии.

Долгое время вопрос об онтологии архитектуры решался тавтологически. То есть предметность архитектуры понималась именно как "архитектура", а само понятие архитектуры растягивалось во все стороны - в нее входили и все здания и сооружения любых типов, и планировка территории, и ландшафтное строительство, и интерьеры зданий и оборудование интерьеров, и все, что может как-то касаться  архитектуры, хотя бы косвенно - то есть  архитектура в кино, фотографии, живописи и даже литературе.

В этом смешении всех возможных вариантов онтологической интерпретации была  известная широта, которую не следует путать с неразборчивостью.

Предмет архитектуры в силу своей автономной универсальности действительно способен проникать в разные сферы и разные масштабы  и разные культурные нормы, и разные субстанции.

Не удивительно, что на ранней стадии формирования профессионального самосознания это приводило к тому, что к архитектуре начали относить все те вещи, в которых архитектура просматривалась как  смысловая и формальная сила.

Но по мере  своего профессионального обособления эта универсальность архитектуры стала уходить из вещей и  перемещаться в сторону норм.  К архитектуре стали относить все, что могло бы соответствовать нормам архитектурной организации - форме, структуре пространства,  наконец - стилю.

Но тут же возникала трудность  - традиционное представление об архитектуре не позволяло относить к архитектуре столовую посуду, даже при опознании в ней того или иного стиля. А с другой стороны все то, что ранее считалось архитектурой, но утрачивало нормативность стиля, стали относить "среде", хотя в силу известной слабости характера часто к этому слову добавляли прилагательное - "архитектурная" или" архитектурно-пространственная".

Из этого видно, что  решить эти проблемы терминологически невозможно. Необходимо каким-то образом выработать иные онтологические или квалификационные методы  определения предмета и смысла архитектуры.

Исторически ситуация сложилась так, что архитектура как профессия  к этому до сих пор остается не готовой. Архитектура не смогла - и вполне обоснованно- принять на себя все нормы научного мышления, особенно в области теории. Она не смогла освоить и разработанные на сегодня нормы проектного мышления, а если она получила право  выйти из рамок какой-то одной идеологии и пользоваться любыми философскими системами, то она делает это, и не без успеха, но в то же время путем простой имитации, так как логику философского дискурса архитектура освоила не больше, чем научную.

Из за этого интеллектуальный аппарат профессии сегодня напоминает окрошку из всех видов умственной деятельности - научной, социальной, художественной,  технической и пр. но ни один из этих видов деятельности архитектурой как профессией так и остается не освоенным. Отдельные выдающиеся представители теории и истории архитектуры каким-то путем ухитрились получить необходимое образование и разбираться в логических и методологических тонкостях интеллектуальной кухни - но их единицы. К числу таких имен не трудно отнести Люиса Мамфорда и Морса Пекама, Джозефа Рикверта или Бруно Дзеви, Манфредо Тафури, Александра Габричевского или  Василия  Зубова.

В основном же  множество авторов, пишущих об архитектуре, не владеют необходимыми методологическими средствами для  анализа того знания, которое они строят сами и которое заимствуют из внешних источников.

Интеллектуальная культура самой архитектуры не сложилась и продолжает питаться внешними источниками, как правило, не подвергая их той переработке, которая требуется для применения к профессиональному мышлению.

В тех случаях, когда речь идет о частных и конкретных проблемах и событиях, произведениях или  трудах этот недостаток может компенсироваться интуицией и вкусом. Но в ряде случаев ни интуиции, ни вкуса уже не достаточно, и возникающие в ходе все еще встречающейся полемики  взгляды остаются на уровне "мнений", точек зрения - как тупиковых для дальнейшего обсуждения ("о вкусах не спорят").

Разумеется,  такие споры и мнения имеют место и в науке, а в философии они вообще  стали чуть ли не основаниями для философских систем - и все же и в науке, и в философии наработан достаточно мощный  аппарат, позволяющий отделить оригинальное мнение от простого невежества. В архитектуре об этом говорить еще рано.

Вспоминаю старую шутку физиков, отвечающих на вопрос - Что такое физика? "Физика - говорится в ней - это то, чем занимаются физики  в свободное от работы время".

В этой шутке два смысла.

Первый - это сдвиг в сторону субъективности  профессии. Физика определяется через деятельность человека, профессионала, физика, получившего достаточное специальное образование. И этим  физик отличается от прохожего, решившего вдруг объяснить природу тяготения или  излучения.

Второй смысл  в том, что условия организованной профессиональной работы специалистов часто не оставляют места для свободной творческой мысли и в результате утрачивается ее предметное содержание.

В архитектуре мнение профессионала от мнения дилетанта и сегодня  отличить невозможно. Но и достичь этого формально, объективными методами тоже нельзя - критерии  профессионализма живут только в самой профессиональной жизни и зависят от ее активности, смелости, честности и свободе. Последняя определяет собой все предыдущие.

Но архитектор сегодня столь же не свободен, - он скован условиями заказа, вкусом заказчика, нормами  властей и конъюнктурой  рынка и рекламы.

Ученый, философ и художник  отличаются от архитектора принципиальной возможностью выбрать некоторый вариант свободы, архитектор такой возможности  чаще всего категорически лишен.

Исторически эта свобода то сужалась, то расширялась, но никогда не достигала той автономии. которой достигла в своем развитии  философия, физика  и математика.

Однако, возвращаясь к архитектуре, мы видим, что субъект архитектурной деятельности в наши дни тоже расщеплен - это и историк, и проектировщик, и  теоретик, и педагог. У каждого из них свой запас мнений, привычек, оснований и принципов.

Отсюда напрашивается  шаг в сторону объекта. И вот на этом месте возникает категория "мир". Ибо  кажется, что  все виды архитектурной деятельности так или  иначе связаны с  миром исходят из мира и возвращаются в мир.

Однако, как ни парадоксально, именно категория мира - редкая гостья в архитектурном дискурсе. Гораздо чаще в качестве объективной категории в нем встречается общество, социум, история, культура.

Но  какой же интеллектуальной традиции принадлежит  категория "мира"? Порой ее относят к физике и говорят о физических "картинах мира", порой ее относят к философии и сознанию, противопоставляя  мир мышлению и сознанию, но и включая в мир и сознание и мышление. Сама по себе категория "мира" остается как бы свободно плавающей в интеллектуальном море.

Мне представляется, что в категории "мир"  архитектура и ее теория могли бы найти не просто  существенное онтологическое основание, но и сферу смыслового содержания, которое до сих пор не удается удержать "решетом" привычных архитектурных категорий.

Мы имеем несколько вариантов  обращения архитекторов к  миру  естественных наук, прежде всего - физики. Таково, например, содержание весьма  интересной книги С.Ситара "Архитектура внешнего мира". Слово "внешний" попавшее в авторский заголовок  книги не случайно. Оно соответствует научно-познавательной установке сознания на мир, как противопоставленный познающему сознанию. В этом смысле  категория "жизненного мира", выдвинутая Эдмундом Гуссерлем в начале 20 века - шире, ибо схватывает мир как  данность феноменального усмотрения изнутри мира, в самой экзистенциальной действительности.

Подобная двойственность родилась  раньше Гуссерля, ибо уже в трактате Шопенгауэра "Мир как воля и представление"  познавательной установке Гегеля противопоставлялся волевой или волюнтаристский принцип обнаружения мира.

Почти одновременно с Гуссерлем  в России  появился  журнал "Мир искусства", в котором архитектура  занимала важное место. Ставшее обозначением духовного движения  в символизме, это название обозначало мир, отличный от мира науки и философии, но едва ли граница между этими мирами  в журнале  оставалась  ясной и твердой, скорее она оказалась размытой и следовавший за мирискустничеством авангард, например, супрематизм эксплуатировал эту границу в своих интересах, распространяя  мир искусства на миры космоса и науки.

Современный нам философ Федор Гиренок  противопоставляет Мир - Я, отчасти следуя И.Фихте, но в отличие от Фихте видит это противопоставление через оппозицию логики и абсурда, считая  логичным  только внешний, отчужденный  взгляд на мир, а постижение мира изнутри  через "я" рассматривает как царство абсурда и интуиции. Гиренок и философию рассматривает как  сферу интуиции в большей мере, чем сферу логических исчислений и норм. Отношение между внутренним и внешним миром  для Гиренка становится не сводимым ни к гомогенизации ни к отношению части и целого - это трансцендентное отношение принципиально разных миров. Таким образом, в понятие мира вносится двойственность.

Сравните  это с тезисом раннего Людвига Виттгенштейна, восхищавшим и многих архитекторов - Мир состоит из Фактов, а не вещей" " И мир  обнимает собой все факты".

Само по себе понятие факта остается при этом расплывчатым. Отчасти в такой концепции виден  факт именования, ибо  факт, не имеющий имени, едва ли можно выделить на фоне хаотических впечатлений. Но  как только на сцену выходит слово - мир, как ни парадоксально, исчезает в  виртуальном море значений и смыслов, теряя свое первичное бытие. Шопенгауэровское "представление" становится "воображением". Но воображение рисует нам виртуальный мир или миры,  у которых нет ни ясных границ, ни твердых  постоянств.

Архитектор, на первых же шагах к "миру" сталкивающийся с этой неопределенностью философских интерпретаций мира,  оказывается в растерянности.

Мир в буквальном смысле превращается в "потерянный мир" и где искать его - не ясно. И тогда возникает догадка, что архитектор должен не искать мир в чужих книгах или в чужом воображении, а строить его самостоятельно в своем профессиональном и индивидуальном воображении и представлении.

И  с этой позиции  архитектору открывается  особая универсальная частичность его взгляда на мир. В отличие от философа, он не берется построить все мыслимые образы миров, хотя готов их рассматривать, он собирается строить тот и только тот мир, в котором укоренена его профессия, в ее историческом освобождении от случайного.

И в этом смысле он ближе к физику, чем философу, поскольку для философа сомнение в реальности мира - факт нормальной рефлексии, а для архитектора его профессиональный долг - созидания мира - не оставляет места сомнению.

Но сегодня как раз в эту сторону и движется архитектурная мысль, которую я считаю тупиковой. Сегодня архитекторы, утратившие мир, пытаются посеять сомнение в его самотождественности и всеми путями  стремятся  покинуть его ради  спонтанно мерцающих образов, виртуальных ситуаций, хаоса  и неопределенности.

Интерпретация этих попыток ведет меня к радикальным ситуациям жизни и смерти, границу которых полагает в частности архитектура, и  стабилизацию в мире сомнений и колебаний, которую  она  пытается установить. Но это уже тема  следующей теоретической рефлексии.