Композиция и конструкция 

Известные теоретические проблемы по соотношению композиции и конструкции в 20 годы во ВХУТЕМАСе и, шире, в российском  художественном и архитектурном авангарде до сих пор вызывают чувство недоумения.

Авторитетные теоретики искусства, историки и философы, художники и архитекторы придавали этим понятиям разный смысл, ссылаясь то на Альберти, то на собственный опыт и интуицию.

С некоторым трудом мы можем понять суть возникавших в то время разногласий, когда одни видели в композиции всего лишь первый вариант построения картины, а в конструкции ее завершающую проработку, или когда в конструкции видели предметную драматургию,  а в композиции ее визуальную  интерпретацию.

В ходе рассуждений  актуализировались понятия реальности, предметности и беспредметности. Эстетика света и цвета, материалов и  символика знаков. Реже к обсуждению привлекались категории  орнамента, схем, логики восприятия и мышления, исторические коннотации, стиль и манера и прочие понятия и категории из арсенала художественной и исторической практики.

В ходе дискуссий авторы разных концепций смело вторгаются в архаические пласты сознания, в область духовных практик  в жизнестроительный и богостроительный дискурс.  Категории истины, красоты, смысла, энергии, экономии, стихий и субстанций используются на уровне мифопоэтического и просто мифологического мышления.

Особый интерес получает применение в ходе дискуссий новой понятийной системы, связанной с кинематографом и фотографией, в частности, монтажа.

Энергия этих дискуссий и некоторый экстатический подъем  духа  обычно приписывается революционной ситуации момента. Когда с художественной деятельностью связывались надежды и программы перестройки мира и сознания. В этих дискуссиях могла просматриваться не только борьба мнений и практических достижений, но и война  классов, стилей, концепций мироздания и понимания человека.

Последующий период  развития современного искусства демонстрирует некоторое остывание  этой полемики и е сдвиг в сторону – с одной стороны иронии  и критической рефлексии, самопонимания, а с другой в сторону  рыночной конъюнктуры и соперничества на интеллектуальном рынке. Сменившие борьбу не на жизнь, а на смерть – в которой старый мир подвергался разрушению, а новый созидался на не вполне ясном основании то ли архаических реминисценций, то ли утопических проектов.

В таком контексте конструктивный пафос и композиционная логика и интуиция занимали разные места и имели разный вес.

Мне представляется, что сегодня было бы  уместно различать в этих спорах формы предметной и синтетической аргументации. Предметные композиции и конструкции касаются, как правило, частных свойств художественного произведения и их внутренней логики в восприятии  и творчестве.  К ним можно отнести предметный смысл пространственных композиций, пропорций и соотношения света и тени.  Аналитику и  композицию в сфере колорита,  фактур, фигуративный анализ деталей и общих композиционных схем, в частности, видов симметрии.  А в равной мере и семантические и синтаксические аспекты символики изображений  или схем – человеческих фигур и человеческих лиц, иконологии религиозных схем, тектоники и  динамики действующих сил и пр.

Конструктивные моменты соотносятся с синтезом этих предметных   сфер и представлений в единой органике произведения, выражающей личность художника, его отношение к исторической традиции искусства и самой жизни в  ее фундаментальных ценностях, стратегии и тактики художественного поведения и борьбы как внутри сферы искусства, так и в сферах общественной жизни и ее программ.

Логика этой конструктивной и синтетической работы  лишь в частностях может напоминать логику композиционных рассуждений. Движений и вариаций визуальных и семантических структур. В целом она уходит корнями и в историческую традицию и в сознание и подсознание и  религиозные  и социальные идеи и принципы.

Но смешение этих столь разных и по масштабу и по глубине взглядов – соединяясь в творческом мышлении, не имело адекватных их разнородности и интенсивности логических и теоретических схем.

Практически эти схемы и были проблемой  маячившей за, казалось бы, технической полемикой относительно категорий композиции и конструкции, но на самом деле врывались в толщу смысловой определенности художественного мышления.

Смысл художественной и революционной деятельности в эти годы оказался достаточно неопределенным и в то же время крайне интенсивным и уложить его в какую бы то ни было схему норм коммуникации не удавалось.

Но выявились две ориентировочные сферы, в которой такая нормативность предполагалась.

Это педагогика, то есть область новых приемов профессионального обучения

И политика – то есть сфера практической борьбы и техники ее организации, как в плане пропаганды  идей, так и в плане властных полномочий или решительных ограничений и установлений.

Что касается политики, то  здесь борьба идей оказывалась связанной с институтами - организацией выставок, учреждением  ведомств, распределением  средств и пр. И здесь теоретическая дискуссия немедленно принимала характер

Деклараций, призывов, обещаний,  угроз и предсказаний.

Что же касается сферы профессионального обучения, то тут открывалась борьба за учеников и преимущества той или иной системы воспитания и обучения и здесь  нащупывались более далекие перспективы перестройки  практической работы, чем даже в сфере властных институтов.

В этой теоретической полемике делались попытки предвидеть магистральные пути дальнейшего движения и соответственно решения в области институтов, прежде всего профессиональных школ.

Но вся эта полемика – какие бы административные или узко теоретические формы они ни принимали упиралась в смыслы деятельности и борьбы, Но ясность в понимании этих смыслов был мало для того чтобы осветить необходимые программы и действия и вся эта проблематика как бы в вихревом потоке идей навинчивалась на достаточно случайные категории – одно время к числу таких категорий относились  категории символа, красоты, стиля, в том числе всех его разновидностей в так называемых «измах».

Однако само многообразие этих  стилевых и философских программ и измов не способствовало ориентации участников споров на смысловые основы и в качестве ориентиров стали выступать технические категории – к числу которых и были отнесены категории композиции и конструкции.

Фактически, такой поворот дискуссий может быть истолкован как прорыв в сферу логики и методологии художественного мышления, в котором искомые смыслы и из следствия в сфере институтов должны были бы получить свое завершение.

Интересно, что сами художественные  произведения (проекты, картины, фильмы, спектакли), которые могли бы обеспечить такую  ориентацию в ситуации множества программ и вкусов уже этой ориентирующей и организующей  функции выполнить не могли.

Однако нельзя не заметить, что одна из этих категорий, а именно «конструкция» все же превратилась в очередной «изм» под именем «конструктивизма».

«Композиционизм» таковой категорией не стал.

И этот факт показывает что в самих этих понятиях скрывается разный смысл и смысловой масштаб.

Возможно, что за этой асимметрией  стоит  то обстоятельство что композиция – как движение в пространстве позиций более подвижно и в большей степени сохраняет возможность обратных движений. В то время как конструкция необратима и устойчива. И конструктивизм был или становился в таком случае идеологией необратимости, которая и заменяла отсутствующую в рамках полемики определенность.

Много позднее конструкция стала утрачивать эту свою необратимость и деконструкция в философии начала показывать подвижность конструкций в обе стороны, и модное   в 20 годы понятие монтажа сменилось категорий «демонтажа».

Эта история перемещения акцентов художественно- проектного мышления далека от завершения.

Ныне властвующий дизайн  предложил   компромиссное решение.  Суть которого  том, что смысловая определенность произведения  сама по себе  утратила ценностный смысл и  стала подверженной влиянию моды.

В модном контексте композиция и конструкция стали сближаться в сторону облегченности своих обязательств и слабости своих утопических притязаний.

Вся схематика мышления сделалась в большей степени динамичной и игровой, если не сказать игривой и игра слов, казавшихся глубоко укорененными в сути дела ( человеческой судьбы) перестала быть серьезной. Став одной из форм условностей, не  заслуживающих и жертв ни насилия – победила та разновидность свободы, которая сузилась до свободы выбора товара – то есть события узкий темпоральный смысл которого не обещал большого счастья но и не грозил катастрофой.
Разумеется, применение этих категорий к миру оставляет место сомнениям. Может ли мир иметь композицию и конструкцию, как они связаны с образом и структурой мира в какой мере они причастны к онтологии и эпистемологии мира. Но сами по себе эти вопросы все же осмыслены.