Рациональная интерпретация произведения искусства имеет огромный смысл и культура интерпретации, опирающаяся на понимание контекста и символики, есть большое достижение. Однако, было бы ошибкой абсолютизировать такой подход безотносительно контекста его применения.
Вспоминается известный эпизод, с Кандинским, который увидев свое полотно, стоящее вверх ногами, понял, что такая точка зрения позволяет еще лучше оценить композиционные достоинства картины. Иными словами, случайный и ошибочный взгляд, неожиданная точка зрения, никак не соотнесенная с контекстом бывает порой не менее, а то и более плодотворной, чем эрудиция и аналитическая глубина.
То есть тут неведение равно выступает как условие нового опыта – касаясь как предметов, изображенных на картине, так и законов ее построения и зрительного восприятия.
Практически каждый человек знает, что порой ему доставляет удовольствие просматривание картинок, о которых он почти ничего не знает и даже не стремится узнать. Интересны картинки сами по себе, без примечаний и ссылок. Случайность и неожиданность открывает зрению то, что знание и рассуждение может скрыть, причесать и истолковать – причем в любом направлении.
Софист и ловкий адвокат могут убедить слушателя в том, что черное - это белое и наоборот. Наивный человек полагает, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Мы можем с успехом подвергнуть такой наивный взгляд критике и разоблачению, но от этого его убедительность не потускнеет, и не исключено, что как раз после такой критики она и воссияет с новой силой. Сила слова, риторика и прочие возможности смыслового дискурса, в конце концов, приводят критический ум к саморазоблачению, что и продемонстрировала деконструкция. И сделав это, деконструкция, в свою очередь, не отменила ни силу слова, ни логику смысла.
Мы приходим к тому, что в равной мере важно, полезно и интересно пользоваться как умудренным знанием и опытом, так и свободным от них наивным взглядом.
Способность выходить из этой антиномии наивности и знания можно было бы отнести к сфере стратегических – то есть к мудрости. Мудрость – есть как способность принимать ту или иную установку понимания, так и произвольно менять ее.
Таким образом, именно мудрость несет ответственность за уместность применения той или иной способности и выбор познавательных ориентиров.
Обучение токовой мудрости в свою очередь может пользоваться сопоставлением демонстраций обоих вариантов и оценке их уместности с точки зрения ценностей субъективного или объективного отнесения опыта.
Мудрость показывает, когда лучше знать и когда - не знать, для того, чтобы не попасть в тупик растерянности и бессмыслицы. Идеал герменевтической трактовки предмета с тысячами ссылок и разъяснений сам по себе не может быть «полным». Но узнать, чего ему не достает, можно либо, найдя новые аргументы и факты, либо, признаваясь, что усвоить все, что он предлагает, можно только ценой полного отказа от первого впечатления. И если ценность такого первого впечатления принять за исторический факт сам по себе, то историчность и фактичность оказываются в антиномической связи взаимоисключения. Внутри герменевтического круга всегда найдется такой первичный факт, из которого будет развита вся линия толкований, но ценность этого первичного факта окажется просто заслоненной толкованиями, не теряя своего смыслового присутствия в них.
Как же это можно связать с категориями порядка и хаоса?
Наведение порядка предполагает наличие его образца или схемы и способности обнаружить отступления от него в восприятии мира.
Как показывает история, стратегии устранения между образцом порядка и картиной реальности может развиваться в двух направлениях.
Первое будет действительным наведением порядка в мире, приведением мира к состоянию должной, нормативной упорядоченности. Второй путь - измерение схемы или образца порядка и приведение ее в состояние соответствия случайному взгляду на мир.
Первый путь можно условно назвать практическим. Второй - теоретическим.
Сопоставляя оба пути мы видим, что они образуют круг с точкой замыкания.
После того как сознание перестроит порядок образца оно может теперь пользоваться им как условием созерцания порядка в мире, соответствующему образцу порядка или норме устройства самого мира.
Здесь мы вновь сталкиваемся с антиномией марксового тезиса о Фейербахе. Для того чтобы изменить мир, не нужно познания, ибо познания обнаруживает в мире порядок уже присущий миру. Изменять мир в соответствии с этим порядком не нужно в силу их соответствия.
Мир можно изменять только в том случае. Когда нормативный порядок открытый сознанию не соответствует миру. Это значит – отказаться от познавательной установки и перейти к проектной.
Эстетическое созерцание же в соответствии с кантовской формулой, усматривая целесообразность без цели и означает усмотрение порядка, без опоры на образец такого порядка. То есть эстетическое созерцание есть способ усмотрения порядка не опирающегося на познавательную редукцию впечатлений к истине или порядку.
Выходит, что созерцательная установка сознания, преодолевая познавательную – в принципе устраняет познание.
Революционное желание навести порядок же опирается как раз на заданность порядка – что обычно было результатом догматического следования норме.
В марксовой формуле знание и философия выступают как эквивалент священного знания или нормы. То есть откровения.
При этом откровение становится следствием познавательного открытия. Новое откровение науки как открытие устанавливает несоответствие мира самому себе как норму и, следовательно, интенцию на изменение мира.
Марксизм давал такое знание о мире, которое фиксировало его несоответствие некоторой норме, уже возвещенной догматическим знанием. В конкретности – отступлением от некоторой божественной нормы справедливости.
Философское знание, как научное знание, такого отступления от моральной нормы обнаружить не может, ибо оно фиксирует лишь ситуацию опыта или эксперимента а не догматическую норму его протекания.
Всякий порядок есть нормативное описание. И стремление к порядку как прерогатива власти опирается на это нормативное описание. Поэтому оно в принципе не имеет познавательной установки.
Пути рационального установления порядка, в таком случае, становятся не достоверны и массовое сознание стремятся сделать эстетическим - путем пропаганды. То есть пропаганда и есть герменевтика политического сознания.
Но антиномия в таком случае состоит в том, что тем самым власть исключает себя из герменевтического круга как ответственную инстанцию наведения порядка. Превращение политического мира в идеальный порядок достигается уже не властью, а пропагандой.
В таком случае власть и пропаганда сливаются.
Разрешение этого парадокса ведет к разделению мира – на свой мир и чужой. Свой мир оказывается целесообразным без цели, то есть прекрасным, а чужой предстает как задача его упорядочения путем экспансии своего порядка.
Если «свой» порядок будет установлен во всем мире – задача изменения мира будет окончательно решена. Диалектика своего и чужого открывает антиномии счастью и фелицитологии. Преодолевается ли эта диалектика категорией «любви» еще не ясно.
Такова логика империи как эстетики.
Она может иметь и обратный вариант, когда сой мир будет опознан как перевернутый или хаотический путем проекции на него чужого мира. И тогда интенция станет преобразованием своего мира в пользу приведения его в надлежащий порядок мира иного.
Религиозная концепция делает образцовым мир иной. А мир посюсторонний – материалом для познания, установления его несоответствия миру иному и исправления мира.
Религия выносит мир иной за пределы мира реального. Как это достигается?
Либо путем откровения, либо путем прямого божественного вмешательства.
История может предполагать, что порядка мира иного на самом деле были порядками какого-то из соседних миров.
Можно полагать, что буржуазный мир смотрел на Россию как на образец мира иного и пытался строить Новый Бравый Мир . Можно также понять как постреволюционный мир начал смотреть на Запад как на область идеализированной свободы и демократии.
Тогда можно понять и принцип «суверенной демократии», в которой пропаганда играет роль транквилизатора, сочетающего парадоксальное заимствование всего только, что нравится на Западе, и одновременно продолжая верить в свое над Западом превосходство.
Можно понять и антиномию нынешней политики по отношению к церкви, в которой принцип независимости церкви постоянно пытаются преодолеть как со стороны государства, так и самой церкви и вернуться к теократии.
Понятными становятся и отражения всех этих политических и культурных коллизий в художественной практике с ее созерцательностью и бунтом, Провокациями против власти и суицидальными играми, как соцарт достигает радикализма и сближается с терроризмом, повторяя то, что до искусства позволяло себе государство – то есть культ пропаганды и самоубийственного террора.
Все это сейчас мы видим в кромешном смешении и торопливости фиктивных энтузиастов. Потому что мир на самом деле попал в зону турбулентности. Стабильность сохраняется только в самой этой турбулентности и лишь обещает скорее чем предвещает нам наконец со временем выход к какому-то новому планетарному миру, в котором ничто не должно быть потеряно и максимум сохранено, для чего потребуется догматические монологические идеологии сменить игровой стратегией и тактикой свободы и сочувствия.
Комментариев нет:
Отправить комментарий