Теория и практика

 В недавно опубликованной  в блоге переписке с Сергеем Ситаром  я наткнулся на категориальную оппозицию «теоретик-практик» в архитектуре. Кажется  странным и необъяснимым, что на протяжении почти 700 постов на тему теории архитектуры я этой оппозиции никак не касался. Бесконечно благодарен С.Ситару, за ее реанимацию в моем сознании.

Быть может, я заблуждаюсь, но с самого начала становления и понимания себя  архитектором, я никогда не понимал смысла этой оппозиции и воспринимал ее как крайний вид вульгарности.

Крайне интересно, как и когда она возникла.

Скорее всего, она возникла тогда, когда теоретизировать по поводу архитектуры начали люди, вообще не державшие в руках карандаша и не делавшие макетов. Может быть, такого рода теоретиком был Ложье или Милютин.

Дело конечно не в самом факте отсутствия профессиональных навыков работы с проектом – дело в самом образе мышления и его замыкании. Для меня архитектура всегда была, прежде всего практикой в том смысле, что практика не «критерий истины», а сама истина, то есть полнота смысла. Именно так я понимаю и все виды культовой практики.

Нынешнее деление архитекторов  на  «теоретиков» и «практиков» рождено бюрократической номенклатурой занятий, в которой практик понимается как носитель истины, а теоретик  как ее глашатай. Тоже дикая оппозиция.
Впрочем все эти нелепости восходят в Витрувию, котоый понимал дело просто - все что построено - практика, все, что написано - теория.
Так что практика все что не теория, то есть все что обходится без слов и действует прямо на вещи. 

Скажем, тренер футбольной команды. Поскольку он во время матча не бегает по полю попадает в теоретики, а тот, кто бьет по мячу, становится «практиком».

Или солдат, пишущий письмо любимой девушке – становится теоретиком, а  ночью, в постели – практиком. То же самое  - генерал в блиндаже – теоретик, а солдат в окопе – практик.

На мой взгляд, большего бреда не мог бы придумать и сам Рабле.

Но жизнь и  ее фантазии богаче всех писателей. И словечко «практик» въелось в марксистский лексикон как ржавчина в водопроводный кран.

Поэтому для меня слово «практика» синонимично идее целого и всеобъемлющих отношений, из которых ничто не выпало и не утрачено. Теоретик, который утратил это чувство полноты и причастности к предмету – уже не теоретик, а просто болтун или бумагомарака, знающий о любви со слов, а о войне по кинофильмам.

Еще раз повторю, - это мое глубокое убеждение. Оно для меня естественно как дыхание.

Поэтому вдвойне интересно было бы понять, как на самом деле и где родилась эта оппозиция. Не думаю, что его родила архитектура – скорее всего оно родилось в каких-то иных сферах философской рефлексии и имело при своем рождении какой-то вполне здравый смысл. Но в этом смысле оно всегда было связано с идеей утопии или фантазии. Теоретик в такой оппозиции всегда фантазер, НЕ ЗНАЮЩИЙ предмета, или УТОПИСТ, взявшийся учить рыбу плавать.

Как и при каких обстоятельствах рождается такая утопико-фантастическая  идея?

Не исключено, что она рождается  из рефлексии пишущего из тюрьмы о жизни, как  Кампанелла, или  революционер в Шушенском.

Интересен дискурс утопии  в архитектуроведении - было бы полезно сравнить например Мамфорда и Иконникова.

На самом деле, с точки зрения полноты смысла,  как раз тот, кого у нас принято называть «практиком» чаще всего обладает односторонностью оторванного от жизни теоретика. Особенно в тех случаях, когда его работа связана с миллионом ограничений и условностей. Тогда практик становится чем то вроде танцующего в тесной связи с группой, а теоретик – становится солистом. Движения танцора в группе вынуждены  общими движениями. А солист предоставлен самому себе.

И в словах практика, упрекающего теоретика в плохом знании предмета и жизни, как раз и слышу я жалобу на скованность по рукам и ногам, как бы извиняющей его неуклюжесть.

Но жизнь опять-таки взяла свое. И породила сонм теоретиков, которые ничего не смыслят в предмете и служат не ему, а власти, которая нанимает его как идеолога или посредника между бюрократической организацией и самой работой, которую в таком случае называют практикой. Вот  когда «теоретик» (с моей точки зрения идеолог и псевдо-теоретик). Тогда практик видит  в теоретике человека, не скованного реальными узами обстоятельств и получившего  лицензию на болтовню, которая служит начальству.

Власть и начальство в таком случае могут принимать и вид  авторитарного руководителя и народного мнения, в том числе, выуженного социологами  с помощью свих опросов.

Парадокс состоит в том, что такой теоретик-надсмотрщик вынужден скрывать свою зависимость от начальника ( оплачивающего его услуги не нужные самому практику)  риторикой внешнего почтения к практику. То есть прежде чем стегнуть его кнутом, он произносит: «извините, уважаемый».

Те, кто привыкли  к такой форме профессионального лицемерия, оказываются в затруднительном положении, когда практик сам берется за перо – какой-нибудь Корбюзье или Райт. Кого тогда поучает автор – уж не самого ли себя. И не оказывается ли тогда теория как раз самосознанием и самопроизводством практика. И тогда окажется, что практик. Не занимающийся теорией в собственном самосознании и не теоретик, и не практик, а просто имитатор – копиист, механическое устройство, а не профессионал.

Но тут на сцену выходит другая линия оппозиции. Теоретик, в таком случае, оказывается владеющим языком универсалий – понятиями и категориями, которыми практик не владеет. И жонглируя этими понятиями, взятыми на прокат у философа или ученого, теоретик показывает практику, что он образован, а практик - неуч.

Тогда получится, что Альберти – мудрец, а Микеланджело – неуч.  И тут идеология  - то ли в лице монаха и юриста, то ли в лице партийного пропагандиста становится  «теорией». Но в таком раскладе практиком становится не тот кого поучают, а тот кто платит теоретику – опять таки начальник, власть. И в системе идеологического принуждения и добровольного лицемерия  между подлинным практиком- то есть властью и подневольным рабом- то есть архитектором и оказывается эта фигура теоретика как надсмотрщика и погонялу.

Конечно, в реальности социальной системы многие не отказывают себе в такой роли, но о совести в таком случае говорить уже не приходится.Здесь остается единственный критерий истины -  сумма гонорара. В наши  темные дни это очень хорошо видно и получается, что слова универсалии – «концепт, рефлексия, синергетика, аутопоэзис, классовое сознание, оптимизация»  – вполне могут служить кнутом, попавшим в руки выскочке.

Этот вид социально-культурного идиотизма  в условиях борьбы интеллекта с властью становится амбивалентным и двусмысленным. Сама власть непременно наряжается в тогу теоретика и философа,  кнут начинает гулять по всем,  кто попадется под руку.

В годы революционных бунтов и авангардистской  агрессивности все эти орудия подавления и принуждения расхватываются из книг, как ружья из ограбленного арсенала. Законы до сих пор не предусматривают права владения идеологическим оружием. Возможно, что какой-нибудь новый парламент запретит не только мат, но и весь философский словарь.

«Что же делать?» как восклицал и вопрошал один известный философ, бунтарь и революционер. Он понял,  что не надо слов тратить по-пустому, где можно власть употребить.

В архитектуре все это  являет пример той путаницы и неразберихи, которая вполне устраивает любителей ловить рыбку в мутной идеологической воде.

Но принудить отказаться, исходя из этого, от привилегии мыслить и практиковать свой профессиональный предмет  всеми доступными и не повязанными условиями и условностями  опыте, к счастью, никто не в силах.

Поэтому приходится  принимать комплименты и плевки, которым награждают теоретика заочно, не читая его трудов, с обеих сторон – и от подневольных рабов института и от директоров. Не говоря уж об излюбленном занятии самих теоретиков – упражняться  в потасовках,  и поливать друг друга обвинениями в искажении смысла слов, которыми они пользуются на незаконных основаниях.

Возможно, что в ближайшем будущем условия практической и теоретической работы найдут такие формы, в которых  профессиональное или точнее псевдопрофессиональное разделение на теоретиков и практиков будет излишним и

вместо этой  формальной и пустой оппозиции воцарятся реальные смыслы , интуиции и логические аргументы, изобретательство и опыт. Когда хорошая теория становится сугубо практической  ценностью.

Это вопрос борьбы за «освобождение труда», на сей раз – умственного или точнее – полноценного и органического, то есть такой практики,  в которой левая рука не пишет доносов на правую, а правая не рубит левую свеженаточенными идеологическими топорами.