Интерес

Интерес и смысл

Постоянно возвращаясь к проблеме смысла в архитектуре (в сопоставлении  с идеей форм,  функции и пр.) мы невольно выходим  к более общей философской проблеме утилитарного и неутилитарного.

В частности,  в области  отношений утилитарности  по-новому читается и вопрос о смысле и интересе.

Я почувствовал необходимость остановиться на этих вопросах,  прислушавшись к доводам  А.М. Пятигорского, который часто обсуждает свою собственную позицию  в философии через категорию чистого от утилитарности  «интересного» и интереса. При этом интерес к мышлению,  Пятигорский связывает именно с профессией, хотя  философия порой рассматривает себя и как вполне утилитарную сферу мысли, открывающую для науки и техники  новые смысловые перспективы, с помощью которых возможно строить новые программы исследований и проекты.

Но Пятигорский убежден, что  смысл философии и философствования состоит именно в неутилитарном интересе  к самому мышлению.

В ММК ГП Щедровицкий строил свою концепцию мышления как способа решения задач и управления деятельностью, что легко связывалось с  сервилистской ( то есть подчиненной служению  внешним целям) транскрипцией мышления, обслуживающего практическую деятельность в широком смысле,  в том числе  и производство и управление.

Нет смысла ставить под сомнение мышление  как средства развития знаний и производства, образования и проектирования. Все это традиционно рассматривается и в архитектуре, и ее теории. Где профессиональное мышление в конечном счете встраивается в продуктивность проектной деятельности и проектного воображения.

Но нельзя не видеть, что сведение архитектурного мышления и архитектурной теории к решению каких-либо экономических или идеологических задач практически приводит к  маргинализации самого мышления и воображения, оценка которых подчиняется практическим результатам.

Такая установка до сих пор господствует и в нашем академическом архитектуроведении. Еще недавно от всех теоретических диссертаций требовали чуть ли не подсчета экономической эффективности любой теоретической идеи. И хотя сейчас такой вульгарный прагматизм уже выходит из моды,  общий уклон оценки теоретических исследований  в архитектуре все еще оценивается по степени их экономической (технической, конструктивной, функциональной) или идеологической  эффективности.

Противоположная установка видит и в самой архитектуру, и в архитектурном мышлении  своего рода независимый от утилитарных  нужд интерес к архитектуре и архитектурной мысли как таковой, то есть архитектура мыслится, как совершенно независимая сфера смыслов, которая не столько удовлетворяет внешние по отношению к ней потребности и  идеалы. Сколько формулирует их и определяет сами эти потребности в культуре.

Ситуативная логика  в последние столетия шла по пути  так называемого  функционализма или идеологии, в которой архитектура рассматривалась не как самостоятельная  смыслопорождающая сфера, а лишь как придающая  внешним смыслам синтетический и эстетически осмысленный характер.

Эта установка сама по себе не претендует на императивность для иных сфер деятельности, чем только подтверждается ее независимый и автономный пафос. Именно отсутствие такой прагматической установки и делает сферу профессиональной мысли автономной.

Если в социокультурной сфере в  целом подобный функционализм сам упирается в  мнения, касающиеся практических интересов или идеологических преференций, то внутри профессии следует обеспечить место и независимости от таких социокультурных  притязаний, независимо от того, какова их аргументация- идеологическая или прагматическая.

Есть два рациональных мотива  для высвобождения смысла из условий соответствия.

Первый касается темпоральности.

Всякий смысл имеет определенную связь со временем, но в архитектурном мышлении эта временность не фиксирована. Ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Эффект освобождения смысла от темпоральности делается одним  из  способов вырвать смысл из времени и контекста. Этот момент можно связать с самим человеком. Который строит  смыслы одновременно как обусловленные контекстом, и как независимые от него,  возможно за счет привязки этих смыслов к какому-то предметно-ситуативному репертуару самого мозга.

В просвете между конкретным ситуативным смыслом и отвлеченным от контекста смыслом образуется некое  зияние или пустота, в которую устремляется субъективность, выходящая за рамки ситуативности. И этот выход за рамки ситуативности в архитектурном воображении  становится основой широты осмысления, своего рода жизненного пространства смысла.

Сопоставляя этот момент с рефлексией мыслительного процесса  в голове философа можно провести параллель  с тем, что может увидеть в ситуации не философ и философ, который видит понятие или смысл или ситуацию, данную вне контекста  в самой себе,  в своей своего рода смысловой ауре, где история сплющивается в многообразие возможностей. Эта одновременность  смысловых возможностей, уже не связанная с конкретной ситуацией и порождает ту философскую атмосферу, которой начинает дышать философ.

Параллельно такой интерпретации мы можем видеть архитектурное  воображение как мышление, в котором контексты не исчезают,  а  сплющиваются в какой-то сверх ситуативной полноте смыслов,  и архитектура начинает светиться этими не проявленными контекстуально смыслами.

Такое состояние сознания, с одной стороны, теряет проектную интенцию. С вязанную с контекстом и функцией, а  с другой стороны, начинает переживать эту полноту как энергетику множества возможностей во  времени и пространстве.

И вот эта полнота непроявленных смыслов становится для  архитектора той же атмосферой, которую философ  обретает в изолированном осмыслении  понятия или категории.

Эта полнота неактуализированных смыслов становится второй реальностью архитектурного мышления, и эта вторая реальность понемногу начинает заслонять первую. Данную фактуальность – то есть она-то и становится реальность. В то 

время  как случайный вариант контекстного появления делается акциденцией, теряя свою глубокую субстанциальность.

Это переживание плотной атмосферы конкретного и отвлеченного наполнения смыслом принадлежит тайнам сознания и интуиции и не может быть подробно описано или изображено. Но это не значит, что оно тем самым не существует.

Его существование подтверждается  особой способностью описывать это состояние рефлексивно. Как бы глядя на него со стороны, то что я стараюсь, вероятно малоудачно, делать именно сейчас

Но есть и другая сторона - эти состояния профессиональной непроявленности смысловой атмосферы присутствуют в коммуникации профессионалов, которые – выражаясь окольными метафорами или речевыми штампами немедленно улавливают эту атмосферу и присоединяются  к диалогу внутри нее.

Но это все же может вновь остаться непроявленным и не представленным в рефлексии.

Другое дело в творческом общении и педагогическом процессе.

Здесь вступает  в силу то, что Илья Лежава называет экстрасенсорикой. Но эта экстрасеносорика не просто существует и улавливается в эмпатии , она же должна становиться предметом нового типа рефлексии – уже педагогической рефлексии и  на ее основе должны изобретаться какие-то формы коммуникации одновременно  внутренней – внутри самого сознания архитектора и внешней – как общения  ученика и учителя.

Условием такой эмфатической экстрасенсорики оказывается именно интерес , которым Пятигорский называет собственную профессиональную установку сознания. Видимо, в данном случае можно говорить о профессиональном интересе, который наполняет эту коммуникацию жаждой расширения и углубления  исходной смысловой непроявленности.

Интерес и смысл,  в таком случае, не совпадая в объеме понятия, в равной мере присутствуют в процессе взаимной актуализации и усиления.

Но для того, чтобы владеть этим феноменом заинтересованной профессиональной коммуникации не достаточно лишь переживать ее на  уровне индивидуальной интуиции. Необходимо любыми способами добиваться ее рефлексивной внятности и проявленности. Так как таковая, не посягая на ограничения этой интуиции, придает ей совершенно новый «профессиональный» смысл.

Способов такого  усиления, наверное, не мало. Одним из них можно считать свободу своего рода поэтической импровизации в слове или в импульсивном жесте или в быстром графическом эскизе, но в реальности она передается всей полнотой творческого присутствия и коммуникации, всей телесностью и символизмом этой коммуникации и какими-то особыми видами ее расширения  в пространстве и времени своего идеального предмета – архитектуры.

Здесь я старался  только зафиксировать этот феномен.

Но как раз в пропедевтике предстоит обсуждать конкретные технические приемы этой откровенности или открытости творческого сознания, строящимися на внутренней работе  и ее рефлексии.