организация

Понятие "организация пространства"  вошедшее в архитектуру с Ладовским видимо внушено А.Богдановым и его общей организационной наукой "тектологией".
Сам Богданов придавал этому понятию универсальный смысл - видя в мире только энергии и их организацию - хоть в атоме, хоть в кристалле, хоть  в Пролеткульте

Но в качестве беспредметной - категория организации не может охватить все, хотя  с ее помощью можно все истолковать. Ибо в понятии  организация есть такое единство объекта и субъекта, которое уже никак не разорвать. Организацией в объекте мы называем такую форму его структуры. которая имеет цель, а  цели есть только в мире субъектности.
Поэтому весь мир эволюции в категории  организации выступает как направленный к  цели, а не продукт случая.
Возможно именно поэтому Ленин так не любил Богданова и его Тектологию. Ведь  за организацией стоит организатор - Бог, а Ленин Бога не любил.
Тем не менее  организация  у Богданова действительно сближается синергией и субстанциальными процессами, которые интересовали Флоренского.
Мой субстанциальный резонанс в этом смысле касается проблемы организации.
Попытка с помощью категории организации дополнить и осуществить космологию без Бога и культа несомненно вдохновляла Богданова и как марксиста и как ученого.


С другой  стороны, тут сталкиваются две принципиально не сведенные пока онтологии - онтология натуральных сил ( эмпедокловых стихий) и онтология слова и языка, которая порождает и цели и предметы и усилия кооперантов.
В этом отношении  идеи Богданова близки к идеологии анархизма, как самостоятельной формы сасмоорганизации. Что же касается выпавшего из такой онтологии "культа", то у Богданова он неожиданно явился как черт в табакерке в его "Пролеткульте".
 Соединение беспредметности  пространства и беспредметности "организации" само по себе  знаменует интереснейший конфликт этой новой идеологии архитектуры и искусства, в котором  дважды исчезает Субъект - автор ( в структурализме и постструктурализме) и художник (в Производственном искусстве).

Предметный мир оказывается устойчивым только на пересечении беспредметности физико-математического и словесно-культурного  дискурса и само это соединение "силы" и "слова" было  уловлено и "выявлено" в христианской теологии, которая и звучит почти как "тектология". И оно же становится предметом индивидуальной онтологической вариации в имяславии Флоренского и Лосева.

Порядок

ТА 730  Типы порядков

Структура архитектурных порядков предполагает

1. Паттерны порядка,  выраженные словесно или графически и пластически
2. Схемы порядков, способные генерировать соответствующие устройства на земле или в виде построек
3. Символические (в том числе, генетические)  интерпретации паттернов порядка
4. Степень отчетливости  читаемости реализованных  фигур упорядоченности
5. Рефлексивные варианты сокрытия порядков и способы их обнаружения
6. Описания символической интерпретации отступления от порядка и сокрытия порядка
7. Наказания за произвольное изменением воплощенных систем упорядоченности
8. Возможность воспроизведения схем и паттернов порядка в памяти
9. Хранение тайных и явных образцов упорядоченности
10. Границы зон присутствия упорядоченности
11. Временные границы сохранения  порядков
12. Произвольные имитации упорядоченности

Беспредметность

онятие беспредметности мы по привычке последних ста лет связываем с художественным авангардом, и отказом от предметности в живописи и скульптуре, породившее  такое мощное явление как художественный и архитектурный модернизм. Позднее с70-х годов это беспредметное основание модернизма начали теснить сначала средовой и экологический подход, а затем постмодернизм. Однако эти попытки сдвинуть беспредметность со сцены удались лишь в малой степени. И нам придется еще и еще раз пересматривать и авангардистский, и модернистский варианты беспредметности, где все еще очень много неясного. Но это – впереди.

Сейчас же припомним, что существуют и иные варианты беспредметности – за пределами живописи и скульптуры.

Прежде всего, это математика и логика. В математике понятие числа и счета были,  наверное, первой и мощнейшей до сего дня парадигмой беспредметности.

Существует и логическая беспредметность, хотя она несколько иной природы.

Стоит заметить, что все эти виды беспредметности  можно рассматривать как отказ от семантики и перенос акцента на синтаксис. Семантика есть область значений и смыслов, в частности смыслов предметного мира. А синтаксис на первый план выносит отношения и связи элементов предметного мира.

Такова напри ер атомистика Демократии. Который свел все виды предметности к  структурам атомов, каждый из которых почти беспредметен. А весь предметный мир образуется из сочетаний или структур атомов. Но объявив свой атомарный материализм Демокрита не дал ключа к построению этого структурного синтеза, то есть не показал, как же из беспредметного мира мельчайших атомов рождается весь этот многообразный мир.

И это т вопрос до сих пор остается сложной проблемой, хотя в физике мы  уже почти ясно представляем себе, как из мира субатомных бескачественных частиц  - кварков и фотонов,  образуется вся материальная вселенная с ее космическими телами и галактиками и далее геология и биология планет, вплоть до тончайших органических структур типа мозга и его генетических механизмов.

Были и иные варианты беспредметности. Не атомистические. Например, идея архэ – как наивысшего начала мира или  апейрон – неопределенность как начало мира.

Сюда же можно отнести и многие концепции пустоты или ничто, из которых, как абсолютных форм беспредметности, - возникает все, весь предметный мир.

В таких концепциях заметна идея монизма, во имя которого и вводится эта универсальная беспредметная материя, начало всего.

Идея монизма сама по себе  имеет уже синтетический характер. Она относится к началу синтаксиса. И в этом универсальном синтаксисе предметность  подчиняется какой-то всеобщей силе. Которая сама по себе не есть материя. Сила есть организующая и проникающая все энергия. И эта сила в общественных системах постоянно сводится к идее единовластия, на котором держится род, племя, нация, государство и прочие форму социальной системы.

Причины такого культа монизма, на мой взгляд, по крайней мере две. Первая состоит в конструктивном удобстве монизма. Если из элементарных частиц, атомов или кирпичей мы собираемся строить ( в синтаксисе) нечто масштабное, то важно чтобы инструменты этого строительства были универсальны и подходили к любым конструктивным вариантам.

В истории  физики, химии или биологии мы все время видим поиски этих элементарных частиц, число которых, однако, в ходе исследований растет и со временем предпринимаются новые и новые попытки свести это множество к еще более элементарным.

Но, получив какие-то минимальные схемы синтаксиса и их более сложные производные, мы сталкиваемся с новыми трудностями

В наиболее ясной форме эти трудности были показаны в работах по лингвистике и семиотике. Выделив некоторое число исходных фонем (около 50) и синтаксические принципы их соединения мы получаем языки и надостроечные над языками системы культуры, которые растут и растут в бесконечность и со временем теряется возможность их замыкания и создания целостности, то есть цельных, холистических систем.

В этой ситуации мы на самом деле сталкиваемся с проблемами рефлексии  масштаба , то есть критики того уровня масштабности, в рамках которого те или иные операции или идеализации сохраняют свой смысл.

Выход в беспредметность и сосредоточение внимание на синтаксисе до поры до времени  может быть продуктивным и давать нечто новое, но с какого то момента обнаруживается, что дефицит семантики начинает сказывается и на самом синтаксисе и в итоге он тоже девальвируется.

В архитектуре нечто подобное имело место с понятием и категорией пространства. Поначалу пространство как категория помогла соединить два ранее разорванных процесса или феномена – один, это тонкий анализ исторически сложившихся архитектурных форм, стилей и ансамблей в формальной школе – прежде всего в книгах Генриха Вельфлина. А  с другой стороны в проектировании и построении новых композиций и форм.

Взяв категорию пространства  как материал воображения  и компоновочной практики, и отказавшись одновременно от имитации традиционных стилевых форм  проектное мышление оказалась в пустоте и было вынуждено схватиться за единственную возможность существовавшую тогда  в профессиональной  культуре – за геометрию – как в виде пропорций, так и в виде конструкций геометрических фигур. В итоге  все проектирование ринулось в поиски пространственных композиций, построенных на немногих синтаксических нормах – ритме, метре, симметрии и пр. и породила множество пропедевтических опытов и реальных проектов.

Наиболее глубокомысленные архитектуры пытались выйти за эту механику геометрии и стали обращаться к эзотерическим и теологическим концепциям пространства  как в христианстве, так и на Востоке- в  буддизме, китайской им японской философии пространства.

Одновременно на Западе начались попытки внекультового анализа пространства через научную психологию восприятия – эта школа отталкивалась от гештальт-психологии и экспериментальной психологии и антропологии. Вюрцбургская школа психологов показала, что восприятие не сводится к совокупности визуальных образов, но содержит в себе синтаксические элементы мышления.

Эти синтаксические элементы были копиями мыслительных процессов, рожденных в сфере предметного мышления и несли на себе память разных предметных ситуаций. Так что идеология пространства как чистого материала архитектурного творчества была подорвана.

Внесение памяти в процессы пространственного мышления понемногу сместили все ориентиры пространственной идеологии, и она утратила свою чистоту и простоту, мыслившуюся в  сфере беспредметной парадигматики. Память не беспредметна. Память несет на себе печать предметного опыта и именно на этом основана философия платоновских идей, которые, безусловно, предметны.

Причина, которая вела к беспредметности,  состояла в том, что беспредметность на первых порах в максимальной степени расширяла свободу экспериментирования. Но в то же время обедняла продукты такого эксперимента и порой сводила их к нулю. Попытка обогащения исторической предметности вела к его первоначально шокирующей новизне и следующим за ней энтузиазмом, но вскоре выявляла свою монотонность и бессмысленность.

Противопоставляя платоновский идеализм материализму достигали, конечно,  новых путей для эксперимента, но при этом теряли огромный смысловой резерв идеализма опыт истории и врожденных смыслов.

Попытки найти способ соединяющий  относительное распредмечивание мира и новое синтетическое построение более сложных предметных структур практически тормозились как идеологией партийной власти так и идеологией быстрого коммерческого успеха проектирования.

Опыт беспредметности вел нем к новой предметизации,  а к минимализации и минимализму предметности, не доходящему до чистой геометрии и числу,  но соединявшему геометрию с субстанциальной чувствительностью к материалам и элементарной символике.

В СМД методологии беспредметность как таковая сконцентрировалась в понятии и категории  Деятельности, которая в своей бесконечной креативности порождала все виды предметности и все виды синтаксических операций мысли. Однако  в остальном понятие беспредметности было обесценено и заменено операциями распредмечивания и перепредмечивания, как свободой перемены предметности в рефлексии.

Но при этом репертуар предметных состояний мира оставался ограниченным данными в опыте работы предметностями, исторически  сложившихся  научно-технической деятельности и игнорировал множество иных практик как культовых, так и эзотерических, например, алхимии.

Возможно, что на пути освоения многообразными репертуарами предметных превращений и транссубстанциализации опыта, мы могли бы получить новые способы работы с беспредметностью и новые парадигмы проектного воображения.

***

Исторически понятие беспредметности ведет к разным линиям развития мысли.
Одна из них - это логика и математика. начатая в Древнегреческой  философии
О ней мы уже кратко говорили.
Другая, все еще нуждающаяся в кропотливом исследовании, ведет нас  к теологии и отказе от икон - иконоборчеству (7-9 века н.- в христианстве и вся история мусульманской и иудейской теологии). по соображениям недоступнотси божественной  сущности никакому предметному ее подобию.
Версию беспредметности как пустоты в наши дни проповедует в Киеве архитектор  В.А.Никитин

Контрасты

Такими контрастами являются: большое — маленькое, длинное — короткое, широкое — узкое, толстое — тонкое, черное — белое, много — мало, прямое — изогнутое, острое — ту- пое, горизонтальное — вертикальное, диагональное — круговое, высокое — низкое, площадь — линия, поверхность — объем, линия — тело, точка — линия, гладкое — шершавое, твердое — мягкое, неподвижное — движущееся, легкое — тяжелое, прозрачное — непрозрачное, сплошное — прерывистое, жидкое — твердое, сладкое — кислое, сильное — слабое, громкое — тихое, а также семь цветовых контрастов. Все эти типы контрастных отношений прорабатывались подробнейшим образом

Й.Иттен Теория формы

Дополнительность

Принцип  дополнительности

Принцип дополнительности состоит в необходимости различать и использовать дополнительные методологические схемы анализа и конструирования в зависимости от обстоятельств и внутренней воли к сохранению и развитию

Структура и Процесс

При этом структура выступает как замкнутая и ориентированная на внутренний процесс сохранения и воспроизводства

А внешний процесс  ориентирован на изменения и  взаимодействия со средой

Холизм - Целостность

Принцип холизма

или целостности структур строится на том, что сумма всегда меньше целого, так как к в целое включаются процессы внутреннего взаимодействия .

Целое и Цель

Целое принимается как структура с целью сохранения и воспроизводства

Цель изменения

Разрушает  целостность и переводит ее в процессы  ( в сумму процессов)

Процессы линейны

и строятся на переходе из одного состояния в другое. Фазовые переходы.

Процесс становления и развития

исключает относительную замкнутость структуры. Он в принципе открыт и бесконечен. Но всякая остановка процесса и замыкание его на структуру порождает

отношение трансцендентности

 к внешнему миру и исключает историзм.

Гегель был имманентным мыслителем абсолютизировавшим исторические изменения и линейный процесс.

Образование и становление в профессии есть процесс, фазы которого выходят за пределы начала и конца

Подготовка-пропедевтика-становление- развитие-достижение совершенства- практическая критика- возврат к началу

Свобода

Состоит в способности к переменам принципа закрытой холистичной структуры и линейного открытого процесса

Свобода манипулирует  процессами сохранения и воспроизводства и изменения, становления и развития в зависимости от обстоятельств

Свобода

Есть неограниченное право воли к мышлению менять исходные принципы анализа

Достоинство

Есть понимание необходимости свободы

( скорее чем осознание необходимости)

Фазовые состояния

Структурные моменты  процесса

припоминание - анамнезис

По Платону - источник общих идей.
Душа припоминает смысл идей бывших в ней до  рождения души в теле
Общие идеи не могут быть установлены на изучении частных случаев,их происхождение должно иметь другое, независимое доопытное  основание
Таковы врожденные идеи. которые затем припоминаются
таковы кантовские категории  пространства. времени и причины
вероятно таковы же идеи блага, красоты, истины и пр.

Рефлексия

Рефлексия

рассмотрение какого либо понятия, ситуации или системы " со стороны", например  как исторически изменяющейся или как принадлежащей какому-то одному из предметов общей онтологии.
Особенно важна рефлексия собственной процедуры понимания или построения смысла, как обусловленного каким- то внешним обстоятельством.

Так Маркс рассматривал теоретические понятия как обусловленные  классовой позицией и заинтересованностью идеолога.
Можно рассматривать то или иное  понятие или конструкцию. с  точки зрения их отношения  к  к процедурам измерения ( поддающиеся или не поддающиеся измерению) или  с точки зрения их исторического происхождения.
Пример простой рефлексии -  "я думаю, что я ошибался".
"Я пытаюсь восстановить в памяти,  чем была вызвана та или иная  гипотеза"

Генезис

Генезис

Происхождение - зарождение- 

способ рассмотрения понятий в их историческом становлении

В версии методологии ММК

содержательно-генетическая логика рассматривала понятия в ходе их применения  в истории 

соответствующем изменении содержания понятия 

в этом отношении она как и диалектическая логика рассматривала историческое изменение понятия как реакцию на изменение системы деятельности в которой понятие работало

как средство построения смысла

но на место гегелевского "снятия" ставила конструкцию. значений , появляющуюся  в ответ на изменение их структуры, что соответствовало рефлексивному выходу и конструктивной перестройке понятия.

Генезис отличается от простой истории тем, что фокусируется на каком-то предмете или понятии и рассматривает изменение его структуры значений.

Псевдо-генезис 

имитация развития системы деятельности и структуры понятия на моделях деятельности, в которые искусственно вводятся новые обстоятельства работы и задачи понимания

Теория мира

То, что архитектурное сооружение, так или иначе, встраивается  в локальную ситуацию – доказывать не нужно – оно встраивается  в ландшафт, социальную ситуацию и историко-культурный контекст.

Но это отдельное сооружение – вещь в ее материальной и знаковой ипостаси. А что же происходит с Архитектурой, как таковой, - куда она встраивается?

Приходится отвечать – в мир.

Но это очень формальный ответ – ибо, что такое «мир», и что значит «встраиваться»?

Ведь архитектура, как и многие другие деятельности, изменяет мир. Можно ли встроиться  в то, что изменяешь? Или это мир должен встраиваться в  того, кто его изменяет.

Как пел Макаревич – «пусть лучше он прогнется под нас».

Уже из этого соображения вытекает, что мир должен пониматься как нечто перманентно изменяющееся. Однако эта его изменчивость не бесконечна и не всесильна. Во всяком случае, она растянута во времени и чем больше дистанция между моментами, тем большим может быть масштаб изменений.

Тут у нас возникает проблема синхронности. Десинхронизация оказывается источником рассогласований между частями мира.

Множество миров оборачивается множеством таких десинхронизированных областей мира.

Но есть еще и иные миры, например, мир сна и сновидений. Можно ли полагать что сны – это область мира, которая меняется  синхронно с миром?

Для некоторых миров вопрос о синхронизации и десинхронии стоит особенно наглядно

Мир физики и астрономии,  и мир культуры то сливаются  в мифе, то расходится  в мифах Нового времени.

Иной возможностью  установления гибких связей между миром и архитектурой оказывается теория типов или типология.

Если мир мог бы мыслиться как система типов, то  в логике типа ( типологике) мы имеем и тождество внутри типа и расхождения  в самой множественности типов.  Внутри типа разрешены и моменты типологической тождественности и типы различий.

Но если сами типы претерпевают эволюцию, то расхождения внутри типа могут стать точкой бифуркаций и образования новых типов. Тогда отношения тождества и синхронии  меняют свой логический  смысл.

Тут мы подходим к проблеме эволюции мира и  архитектуры. Эволюционирует ли мир как таковой?  И можно ли  видеть в стадиях или ступнях эволюции мира множественность миров?  Имеет ли место развитие или становление мира?

Последняя идея  - идея становления - состоит в том, что прежние миры, послужившие основой изменения, исчезают, сохраняя только последний акт становления. Но если предположить, что они сохраняют свою жизнь то ли в виде наследия и традиций, то ли в виде  параллельных миров – миров собственных предков?

Тут память оказывается рядом со временем.

Можно ли возвращаться по реке  времени вспять или прав Гераклит. Или Гераклит действителен только в определенном  малом  масштабе времени, который охватывается малой памятью?

Тут мы сталкиваемся  с внушительным парадоксом. Антропологизация мира,  как следствие, приводит к его вербализации и редукционизму, чего мы  в какой-то мере пытались и пытаемся избежать. Если типология есть продукт мыследеятельности, то мир предстает перед нами  как отражение нашей собственной мыследеятельности и перестает быть миром в том универсальном и отчужденном смысле,  который позволяет миру оставаться критерием и основанием нашей деятельности. Попытки  обратной редукции мира к деятельности (в прагматизме или  теории  и методологии мычледеятельности) приводят нас к тому, что мир сужается до своих локальных феноменов, ибо деятельность локальна.

Причем локальна именно посюсторонняя деятельность, деятельность в плане ее имманентности.

Эта локализация мыследеятельности в «здесь и теперь» и в географическом и социальном масштабе места и сообщества лишает мир его мирового масштаба.

Но такая локализация одновременно ведет и  к  целе-функционализации мира, мир как целое оказывается редуцирован к целеполагающей деятельности.

Если же отказаться от имманентности и локальности мыследеятельностного редукционизма, то мы получаем иную, не историческую, а онтологическую множественность миров, как сосуществование мира сего и мира ( миров) иных.

Эта трансцендентализация миров  в обратной проекции превращает и имманентный мир в многообразие сосуществующих «разных» миров, в том числе миров этнокультурных, расовых и  национальных.

Исходная феноменологическая оппозиция мира и я,  как объекта и субъекта, превращается социально-идеологическую оппозицию -мы и они - и, соответственно, ставит сообщества  в  конкурентные отношения по овладению миром, из которых врастает агрессивный экспансионизм. То есть борьба за гомогенизацию мира в качестве своего или соответствующего своим о нем представления. Но сознание и деятельность строится с ориентацией на природу и свойства мира – естественное начало  как раз всякого общения и общежития. Так что раскол мира и сообщества на миры вырастает из исходного стремления к  интеграции под знаком единства мира.

Это единство мира работает в локальных условиях единства рода, племени, города и нации и перестает работать в случае перехода  к плюрализму культур, родов и племен.

Интересно, что в ситуации единства родоплеменного  устройства общества трансцендентный мир богов оставался множественным и перед нами был языческий плюрализм (воспроизведенный и плюрализмом натурфилософии греков). Когда же  племя изначально  обнаруживает себя в системе иных племен (уже не варваров, которые к серьезной онтологизации оставались непричастными, как не владеющие подлинным языком, то есть своим для греков, койне) то есть той ситуации которая сложилась у древних евреев, плюрализм трансцендентного мира меняется на монизм. Греки были онтологическими монистами, евреи же стали монистами идеологическими.

Возможно, что эта гипотеза и не верна, но какие-то механизмы разделения миров  и языков наверняка имели и продолжают действовать и не случайно Хайдеггер приходит к  своей формуле Язык - Дом бытия.

Параллельно приходится вспомнить и аристотелевскую типологию и систематику мира, как мира, определенного относительно его собственного языка. Здесь у Аристотеля мы видим, как конструктивная типология языка соотносится с естественной систематикой природы. Типы Аристотеля – вербальные конструкции и, одновременно, усмотренные уже не языком, а глазами варианты существования природных существ. Оптический и  слуховой способы построения мира оказались в новом типологическом отношении и конкуренции.

В дальнейшем размежевание естественных и гуманитарных наук  уводят эти систематизации в разные стороны. Гуманитарная наука в сторону  самого языка. Физико-биологическая в  сторону эксперимента и наблюдения ( визуального)  в том числе и вивисекции или обнаружения (то есть раскрытия – путем разрезания – вивисекции- в сферу очевидности из потаенного состояния корпусной организации организмов – вынужденная тавтология).

Гадание по внутренностям (аруспиции) и по звездам  символизируют эти онтологические  формы воплощения судеб, как противопоставленные  внешне видимым - внутренним и до поры не видимым. Само вскрытие трупа становится символом познавательного  акта, что впоследствии стало анатомической  техникой.

Это новое типологическое разделение мира в соответствии  с каналами чувственной  природы  человека и сознания открывает третью типологическую возможность после сна и   яви.

Так что онтологический плюрализм развертывается из племенного   самосознания  в антропологической сфере чувственности, а в дальнейшем выходит и в раки самой типологии сознания  живых существо – растений, животных и людей.

Тут мы видим,  как рефлексия проникает в область натуральной систематики и типологии природы – теперь выделенные такой систематики типы организмов наделаются соответствующими видами сознаний и далее соответствующими вилами миров.

Проблема единства мира обретает новый  смысл. Если продолжить многообразие живых существ  вверх – к трансцендентному Богу то окажется что у ангелов и иных существ высших иерархий может иметься и свое видение мира, свои миры. Равно как и у низших, демонических существ.

Множественность миров для существ на разных ступенях иерархии  ставит под сомнение и самую систему иерархии, так как не известно, сохраняется ли она для разных типов существ.

Трудность тут в том, что эта иерархия, если она имеет смысл только для нашего умозрения и рефлексии вообще не существует для существ иных миров и потому наши представления о мире не совпадают не только с низшими но и  с высшими – а принятие их единства оказывается своего рода антропологической редукцией. Подобной демократизму христианского мировидении, в котором несть ни еллина ни иудея.

Так что критика редукционизма – которая исходит из привилегированной  системы онтологии сама себя устраняет в воображении иных миров.

В новейшее время эта критика редукционизма начала проникать и в физико- астрономические представления.

Антропный принцип гласит, что вселенная устроена так, чтобы позволить возникнуть в ней разуму, способному познать ее строение. Тем самым эволюция,  некогда избавившаяся от идеи плана или проекта мироздания (тем более единственного или  многих проектов), оказывается в положении признания возможности такого плана,  как того, что замыкает эволюцию сознания.

Гуссерлевский жизненный мир  ничего не меняет, ибо проводя свою  редукцию к антропологической повседневности, всего-навсего закрывает дверь в другие миры, как доступные всем и каждому, выставляя на первый план интерсубъективность как основу живого смыслообразования и сохранения мира, не изрезанного парадоксами и аномалиями.

Такова ситуация с первыми началами построения теории мира  в целом и приспособления этой теории   к архитектуре, имеющей более близкое родство с гуссерлевским жизненным миром.

Множественность жизненных миров становится, в таком случае, языковой и исторической и с какого-то момента мы должны были бы говорить не столько о построении всеобщей теории мира, сколько о сближении миров, разошедшихся в культуре и интеграции их при  условии   новых универсальных единств – планетарной судьбы и тотальной глобальной коммуникации всех сознаний.

Таковы первые заметки для будущей работы по теории мира в интересах интеграции архитектурного профессионального сознания и теории архитектуры.

Критика

У нас по традиции критика не связывается с теорией. Отсутствие этой связи не бросается в глаза потому, что на самом деле в СССР не было ни теории, ни критики. Тем не менее, и  теория, и  критика  официально считались важными и нужными разделами  профессиональной и общей культуры.

На самом деле критика велась только по указаниям свыше и часто превращалась в травлю по идеологическим и политическим соображениям. Такая практика, став привычной, привела к недоверию к  нравственным основам критики, иными словами критика автоматически всегда считалась продажной. Однако похвальная критика при этом оставалась частично вне подобных подозрений. Поэтому похвальная критика порой появлялась, но она могла существовать только при условии, что ее критерии не отличаются от критериев идеологии партократии. Что же до негативной критики, то таковая всегда  воспринималась как  внушенная «звонками из ЦК».

Последним эхом такого понимания  мне показалось «открытое письмо» Феликса Новикова, в котором он обвинил меня в такого рода заказной или казавшейся заказной критике, когда я позволил себе несколько вопросов по поводу его публикации в "Новом мире" ( эта переписка есть в блоге и на Архи-ру). И это Новиков, который был всегда образцом критической смелости и честности, а на момент написания этого письма жил вообще в США, а не в Москве. Вот как глубоко сидели в сознании эти предрассудки советской идеологии.

Критики теории не существовало, поскольку не было и самой теории. Она уступила место идеологии, сводившейся к указаниям партии и администрации. В известной степени не было и критики истории архитектуры, хотя таковая  вполне оправдана возникающей исторически сменой вех и многообразием взглядов на архитектуру и условия ее существования.

Не было и критики архитектурного образования. О нем можно было говорить лишь в контексте «развития» и улучшения, освоения новых методов и наук. Не было, разумеется, и критики самой критики, если не считать постоянных упреков со стороны идеологических органов и своего рода подпевания этой критике со стороны «практиков», так что к критикам все стороны архитектурного процесса относились с карикатурной «суровостью» и требовательностью. Все это напоминает шутовской балаган, но он был настолько привычен и его двусмысленности воспринимались настолько естественно, что никому и в голову не приходило усомниться в губительности этой практики для развития самой архитектуры и архитектурной мысли.

Критика теоретических представлений в советской архитектуре делилась на два русла. Первое – это критика буржуазной науки и  архитектуры, в том числе и архитектурной теории и критики, основанная на постулате упадка буржуазной культуры в целом. Эта критика преследовала две цели – опорочить буржуазную науку и в то же время  сообщить советским архитекторам, что в этой опороченной науке и практике могло бы пригодиться для социалистической архитектуры.  Так что эти заимствования касались лишь технических частностей. Серьезные переводы книг и статей западных архитекторов не появлялись до середины 70-х годов. Одной из первых ласточек была книга А.Уиттика о развитии современной архитектуры и  перевод «Архитектуры будущего» Ф.Л.Райта.

Второе русло – критика собственной науки и практики. Эта критика строилась как эхо идеологических указаний,  появлявшихся в разные исторические периоды.

В 30-е годы это была критика групповых теорий и методов авангарда  - конструктивистов и рационалистов, равно и критика имитаторства и  эклектики в отношении к классике.

В середине 50х годов направление критики резко изменилось и объектом критики стало украшательство. Во всех вариантах, как бы ни поворачивалась идеологическая критика, сама она неизменно строилась на противопоставлении идеализма и материализма и  классовых интересов буржуазии и трудящихся масс.

В конце 80-х годов в связи с перестройкой и гласностью появились статьи и сборники, посвященные методологии  архитектурной критики, истории архитектурной критики и  критика самой критики, как отечественной, так и зарубежной. Но эти материалы были изданы микроскопическим тиражом и ни на что не повлияли, вывести  критику и теорию из состояния глубокой летаргии они не смогли.

Своего рода событием идеологического масштаба стали в середине 80-х годов работы архитекторов группы «бумажной архитектуры», продемонстрировавшие свободу архитектурной мысли и  высокое мастерство  студентов МАРХИ,,  созданные под опекой И.Лежавы и Б. Бархина благодаря возможности участия молодых архитекторов в международных архитектурных конкурсах.

Важным свойством этого явления было то, что работы советских архитекторов вышли за рамки сугубо местной культуры и приобрели международный резонанс, что позволило и критике выйти за некогда негласно проведенные границы дозволенного. Все это было основано на распаде партократии и ее идеологии и отказе от тоталитарной «командно-административной» системы в СССР. В период 1992-2001 годов эти возможности привели к созданию новых периодических изданий (Проект Россия и пр.), в которых подняла голову и новая архитектура, и новая критика.

Однако постепенно эта новая волна стала все больше и больше склоняться к коммерциализированной культуре глянцевых журналов, свободомыслие утратило свой независимый индивидуальный характер и стало формировать  своего рода стилистические бренды, соответствовавшие индивидуальной проектной  стратегии разных творческих групп. Доминирующее положение на архитектурном рынке постепенно стали завоевывать не эти пионерские начинания, а модернистский или классицистический китч.

Теоретические взгляды западных модернистов и постмодернистов стали доступны и начали появляться переводы теоретических статей и обзоры  развития  радикально новых идей, но  критический анализ этих работ практически исчез -  идеологическая критика перестал быть нормативно непременным условием их появления, а собственная теория, так и не появившись, не давала для критики никаких конструктивных оснований.

Не нуждались в критике и новые индивидуальные проектные группы и мастерские, которые почувствовали вкус к рекламе, обеспечивающей их заказами. Критика ответила на эту потребность новой более свободной стилистикой. Своего рода профессиональным «стебом», в котором  все было позволено и ничто не было нормативно.  Хорошим тоном стало  доброжелательное отношение ко всему существующему, как приправа к информационному содержанию - публикации новых проектов, итогов конкурсов и  новостроек.  Положительным итогом этого поворота стал более изысканный язык архитектурной критики, появление в ней  метафоричности, иронии и легализация индивидуализма.  Резко улучшилось полиграфическое и графическое оформление журналов, появились изящные цветные фотографии, которые ранее отсутствовали.

Однако в этой временной эйфории были свои темные пятна. С одной стороны, критика обходила стороной спорные аспекты проектов и построек, не обостряя множества контрастных оценок, а скорее сглаживая их. И на место прежней партийной идеологии  стала становиться новая бюрократическая и экономическая конъюнктура,  считаться  с которой было все более важно в условиях проектно-строительной конкуренции.

В роли новых теневых авторитетов архитектурной практики оказывались теперь главы муниципальных органов, принимавшие решения об утверждении проектов, и финансовые структуры, оплачивавшие строительство и проектирование. Архитектурную музыку начали заказывать новые элиты, в которых со временем  стала проявляться и новая партийная элита.   

Учреждения и издательства, регулирующие критическую и теоретическую печать, в равной мере стали выразителями власти и ее элит, в том числе и партийной и государственной.

Соотношение идеологически связанных и свободных органов СМИ до сих пор являет собой неравновесную систему, в которой наиболее массовые СМИ- прежде всего, телевидение - оказались под опекой бюрократии и финансовой олигархии. Поэтому дискуссионные проблемы архитектуры, в том числе,  связанные с социальными  аспектами нового строительства и проектирования, отодвигаются на периферию, а на первый план выходит развлекательно-рекламная линия. Архитектура в этой ситуации  страдает и от конъюнктуры и от исторической недоразвитости отечественной культуры, в которой  архитектура остается на периферии. Исключением – и знаменательным – при этом остается только форма низового движения за охрану исторической среды и памятников архитектуры, которая играет не в унисон с основными векторами архитектурной критики и, тем не менее, не исчезает под давлением  властей и  финансовых элит. Творческая интеллигенция при этом способна проявить интерес к архитектуре только в форме такой защиты исторического наследия и остается совершенно глуха к проблематике современного архитектурного проектирования и градостроительства. Телевидение, радио и массовая печать живут в мире, в котором современной архитектуры практически нет, хотя на улицах она бросается в глаза столь резко, что не заметить ее может только слепой.

Промежуточный итог становится все более ясен. Тоталитарная система жесткого идеологического контроля постепенно уступила место массовой культуре, в которой бюрократия сохранила свои позиции, хотя они и перестали быть ультимативными, а идеология остается в стороне от возможной индивидуации творческой мысли и склоняется к  клише «хорошего» вкуса, не слишком отличающегося от  рекламы  Макдоналдса и Пепси-колы.  Просуществовавшие недолго издания, отличающиеся от этого массового вкуса, были  в середине первого десятилетия 21 века вынуждены уйти с рынка.

Тем не менее, рано подводить итоги, процесс находится в состоянии динамики. Решающим фактором возможных изменений становится с каждым днем все более значимыми  такие формы массовой коммуникации как   Интернет и блоггерство, в которых индивидуальные проявления и вкуса и мысли находят поле достаточно свободного проявления и развития. Разумеется, аудитория индивидуальной творческой мысли сегодня еще не обрела масштабов  поп-культуры, и видимо, никогда не сможет с ними сравниться. Да это и не нужно. Поп-культура   не будет побеждена индивидуальной творческой мыслью, а просто постепенно сама сойдет на нет, так как в большом количестве и однообразии она сама теряет свою привлекательность, а аудитория  сама начинает искать более содержательный и  осмысленный источник духовной пищи.

Так что надежду на восстановление архитектурной критики и всей архитектурной культуры пока что рано хоронить.

Теория и трактат

ТА 163 Теория и трактат. Что как и почему. 

Пытаясь представить себе  возможности формализации теории  архитектуры, я изобретаю такие  варианты, чтобы  понять как вообще устроена  внутренняя систематизация архитектурных знаний.

Ведь теория  Витрувия и следовавших за ним теоретиков архитектуры есть всего лишь попытка систематизации профессиональных знаний. Вопрос о том, откуда берутся эти знания, каков их истинный статус, наконец, насколько те или иные знания вообще нужны  в теории  архитектуры не рассматривается. Все, что пишется,  излагается в тоне аподиктической достоверности, то есть, преподносится с авторитетной интонацией  неоспоримости, однако, по содержанию и логической природе, все эти знания остаются в  рамках мнений и не подвергаются критической оценке.

Быть может именно поэтому в  60-е годы Хан Магомедов и Иконников  договорились, что хотя в названии Института Теории и Истории архитектуры, слово «теория» выкинуть не удастся, на самом деле никакой теории  архитектуры нет и  программа института будет строиться вокруг Истории ( Всеобщей Истории Архитектуры в 12 томах) и критики архитектурных произведений. Было бы  хорошо, если бы они  эту мысль все же опубликовали, а не проводили тайком, но тогда  ни самого института, ни их самих бы не осталось. Таковы были идеологические «правила игры».

После драки кулаками не машут,  и теперь  сожалеть об упущенном бесполезно. Но в будущее заглянуть не зазорно. Надеюсь, что за отказ  считать  теорию архитектуры  меня не выгонят с работы и не посадят в тюрьму. И даже если я ошибаюсь и мне докажут, что такая теория существует, само сомнение в ее существовании  будет ей на пользу, ее перестанут  рассматривать как факт, не нуждающийся в критическом  осмыслении.

Но вернемся к Витрувию и содержанию теории. В нем легко различить  две  части.

Первую можно было бы назвать «рецептурной»,  она состоит из образцов и правил их употребления. Это знания о том, что можно строить и проектировать, как это делать и  образцы – прежде всего  графические, а затем числовые и  вербальные, описательные.

Вторая часть -  это знания и мнения, которые  придают рецептам  авторитет и убедительность. Это ответы на вопрос почему, а не что и как.

Заметим, что ответ на вопрос  «почему»,  сам по себе не дает оснований деятельности,  он не предписывает конкретных действий. В то время как вопросы «что и как»  именно это и делают. Что же касается образца, то ему вопросов не задают, и сам он  не дает ни ответов, и вопросов не ставит – он просто демонстрирует нечто, что может быть воспроизведено.

Образец  становится образцом не сам по себе, а лишь в сопровождении словесного указания – «делай так», «копируй», принимай за образец.

Эти слова можно заменить эквивалентными им по смыслу, но в иной  вербальной формулировке. Например –«наилучший план для  небольшого сельского дома» или «самая красивая ионическая колонна».  Ситуативно эти слова означают для практика или ученика – «копируй нас!»

В теоретических трактатах, посвященных классике или готике,   мы видим  ясное распределение  материала на образцы и  слова,  делающие их образцами. Например, обмеры каких-то сооружений и соответствующие приложения в виде их оценок как совершенных образцов.

В наши дни  архитекторы, как правило,  выбирают себе образцы, руководствуясь собственным вкусом, хотя для студентов  такие подсказки все еще  нужны.  Архитекторы постоянно листают журналы с  рисунками, чертежами и фотографиями, выбирая то, что им нравится, как возможные образцы для копирования.

Разделение образцов и  вербальных указаний к их копированию  мотивировано двумя родами  смыслов.

Первый  - дидактический, он ориентирован на   установление  соответствующего отношения у читателя или ученика.

Второй – состязательный, он ориентирован на выбор образца среди  репертуара возможностей.

Именно  второй, состязательный  аспект нормативных курсов и трактатов  вероятнее всего был и остается двигателем  учебных пособий и теоретических трактатов.  Для Витрувия  этот аспект раскрывается  в словах, которые  объясняют  мотивы его труда - дать  заказчику  представления о том, что такое хорошо и что плохо, чтобы  правильно следить за работой архитектора. То есть трактат Витрувия строится, прежде всего, на  мотивации правильного выбора, хотя  впоследствии  стал и дидактическим пособием. Точно также  и  само отношение к Витрувию можно объяснить не тем, что  строители  испытывали  голод в образцах, а тем, что Витрувий   давал идеологические  основания для предпочтения классики древнего Рима  современной им средневековой  архитектуре.

Эта идеологическая мотивация сохраняется в последовавших архитектурных трактатах, хотя сами оценки часто меняются и Витрувию уже не только следуют, но и спорят с ним. Возможность спора с Витрувием  становится следующей ступенью обретения  архитектором автономии своего суждения и  самообоснованности своего знания,  которое  смогло появиться только после выхода  архитектора из-под строгой гильдейской опеки цеха и мастера.

Итак,  имена  книг, трактатов, курсов, исследований и  рассуждений  стали  характерными для  письменных трудов, предшествовавших становлению Новой науки и соединявших в себе образцы и принципы вероучений и философских систем, исторические сведения о первых  авторитетах и школах,

копии сохранившихся автографов и комментарии   к ним.

Все эти  труды содержат некоторый нормативный  первотекст, который не имеет предшественников и является основополагающим и комментарии  к нему  позднейших  авторов, в том чсисле учеников и оппонентов.

При переходе от устной традиции к письменной  первый письменный текст оказывается совмещающим оба смысловых отношения, и он составляется  при  авторском выборе фрагментов  первотекста, на основе его понимания. хотя часто грешит лжетолкованиями и описками. ( Знаменитый «верблюд» Библии вместо «каната» - «камилос» вместо «камелос»)

В «Десяти книгах» Витрувия – точнее  в его кодексе ( то есть пергаментном списке) не было иллюстраций, соответственно графических образцов, которые появились в Комментарии Даниеле Барбаро по рисункам Андреа Палладжио.  Не было  графики и у Альберти, так что его  теория «очертаний» оставаласьь чисто вербальной  идеей.

После Серлио и Виньолы   именно графика  архитектурных трактатов выходит на первый план, и  в качестве  образца и в качестве «прототипа», как основания для модификаций.

Текстовые части  трактатов  относится к идеологии или ответам на вопрос «почему» и имеют  ценностно мотивированный а иногда и случайный характер.

Это идеологическое качество трактатов можно рассматривать как в ценностном, так и в методологическом плане.

В качестве ценности трактаты выдвигают  обоснование избранных автором образцов.  связывая его с  авторитетными идеологическими основаниями в сфере истинной веры, морали, нравственности и  науки.

С методологической точки зрения  эти основания и принципы составляют  своего рода копии доктрин или самостоятельные философские доктрины как учения, отчасти основанные на здравом смысле и врожденной интуиции, отчасти на общепринятых мнениях,  предрассудках или даже  сознательного политического расчета на популярность.

В настоящее время   каждый архитектор,  понимая себя как автономную и свободную личность может либо следовать тем или  иным идеологическим доктринам, либо предлагать собственные в качестве оснований  своей работы или работы свей школы – своей мастерской или своих учеников.

При этом предполагается  два  необходимых или желательных условия таковой автономии.

Возможно  - имеет смысл расширить эти условия и как то критически обосновать выбор этих двух. Но для начала необходимо рассмотреть хотя бы их.

Относительно  адекватное знакомство с источниками, которые избираются в качестве нормативных. ( то есть знакомство с текстами. их достоверностью и смыслами)

Относительная свобода самостоятельного критического  отношения как к источникам, так и собственным мотивам выдвижения тех или  иных доктрин и учений.

Что касается  знания источников, то в наши дни доступность их обеспечена довольно полно – и с помощью Интернета может быть  освоена каждым желающим. Так что нет надобности в специальных лекционных курсах. Возможны лишь вариации истолкования и исторических обстоятельств появления и смыслов этих источников, что и становится предметом «Истории  теоретических взглядов в архитектуре».

Вторая сторона дела касается способности критического соотнесения множества  таких источников с разными идеологиями и ценностями, лежащими в их основании, разными историческими обстоятельствами их появления и  употребления. Критической оценки средств изложения взглядов и мнений,  природы  языков, с помощью которых эти мнения оформляются и  излагаются (то есть стилистики и риторики  таких текстов).

Все это необходимо для того, чтобы вырабатываемый автором – архитектором самостоятельный взгляд,  обоснование  принимаемых образцов, и понимание их ситуативной или внеситуативной определенности было предметом авторской рефлексии, как основы его же ответственности за свои взгляды, вкусы и мотивы.

Ясно, что такого рода обоснования не могут более стать догматическими и  бесспорными, они всегда сохранят известную  относительность и исторический  характер. Но способность архитектора  осознавать меру этой относительности и степень их оправданности  остается  основным показателем его социальной и исторической ответственности и актуальности. При отсутствии в сфере архитектуры, как любой другой  гуманитарной сферы знаний  критерия абсолютной истинности эта  критическая осведомленность  становится главным показателем профессиональной  компетентности.

И воспитываться она может только в атмосфере критической рефлексии, а не догматическом или  текстологическом ознакомлении.

Вот почему  на место  научных «курсов» в архитектуре,  как и в других областях  актуального современного мышления должны приходить новые формы  обучения, как живого процесса обсуждения и  выяснения всех критических  аспектов по отношению к тем или иным мнениям.

Это не налагает никаких  специальных методологических или идеологических ограничений на  процесс обучения,  но ориентирует и учащихся и профессоров на максимальную открытость критике и осмысленность принимаемых в ходе обсуждения  идей и предложений.

История показывает, что  истина  в таком случае  непрерывно меняет свои  основания и формы, и что этот процесс  может продолжаться постоянно, покуда жива свобода человека к развитию и совершенствованию.

Но не менее важно и то, что такая рефлексивная практика может служить  относительно  надежным противоядием против всякого рода интеллектуальных злоупотреблений и попыток ввести в заблуждение. А с другой стороны, она же оказывается наилучшей питательной средой для действительно сильных и новых  открытий и откровений, в которых сегодня как никогда нуждается  мир, вступивший в эру глобализма.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Не вредно присмотреться и к  понятию «трактата»

 Вот как оно дается в Википедии и словарях.

Тракта́т

Оба основных семантических значения термина тракта́т в русском языке восходят к лат. tractatus — «подвергнутый рассмотрению». Заимствование происходило в разное время и разными путями (и непосредственно из латыни, и через европейские языки), в результате чего сформировались две основных группы значений:

Трактат (литература) — одна из литературных форм, соответствующих научному либо богословскому сочинению, содержащему обсуждение какого-либо вопроса в форме рассуждения (часто полемически заострённого), ставящего своей целью изложить принципиальный подход к предмету.

Трактат (дипломатия) — в системе категорий международного права и истории дипломатических отношений России — одна из разновидностей соглашений (собирательное знач.: convention), наряду с договором, соглашением (accord, arrangement), конвенцией (convention), декларацией (declaration), нотой (англ. letter, фр. note), пактом (pact), протоколом (protocol) и т.д.

Тракта́т (от лат. tractatus — «подвергнутый рассмотрению») — одна из литературных форм, соответствующих научному сочинению, содержащему обсуждение какого-либо вопроса[1] в форме рассуждения (часто полемически заострённого), ставящего своей целью изложить принципиальный подход к предмету[2].

В этом значении слово трактат появляется при переводе с европейских языков названий произведений, где употребляется если не непосредственно лат. tractatus (например, «Tractatus Theologico-Politicus» Спинозы или «Tractatus Logico-Philosophicus» Витгенштейна), то англ. tract,  либо англ. treatise. При этом в английском языке для обозначения «кратких обличительных произведений на общественно-политические темы»[3] стали использовать особый термин памфлет (англ. pamphlet, появился в XIV в.; первоначально означал непереплетённую брошюру без обложки), различая тем самым жанры публицистики (памфлет) и научного труда (трактат). Сама по себе тематика трактатов (философия, естественные науки, религия) не является аргументом в пользу возможности применения этого термина; она просто отражает типичный для средневековья и начала Нового времени тематический набор печатавшихся произведений. Существенным здесь является научно-философское содержание и принадлежность к этой эпохе. При использовании в переносном, шутливом значении (ср. студенческий трактат) исходным является именно это значение термина.

Проблемы перевода термина в названиях литературных произведений [править]

В европейских языках исходный лат. tractatus послужил основой образования целого ряда терминов, соотносимых с разными литературными формами и жанрами. Внутренняя нумерация в словарных гнёздах и последовательность перечисления вариантов перевода, приводимые в «Большом англо-русском словаре» (ок. 150,000 слов):

tract² ⒈ трактат, брошюра, памфлет; ⒉ (редк.) научный труд; ⒊ (редк.) часть книги, трактующая отдельный предмет;[4]

tractate трактат, научный труд.[5]

treatise ⒈ трактат; ⒉ научный труд, монография; курс (учебный)[6]

показывают, что каждый из нескольких вариантов термина спроецирован в английском на особый ассоциативный ряд. При этом не исключено, что он не во всём будет соответствовать ряду ассоциаций русскоязычного читателя, и что само представление о предмете будет различным. В подборке примеров трактатов фигурируют, наряду с прочими, «Капитал» Карла Маркса и «Происхождение видов» Чарльза Дарвина. Атрибутируя их старинным термином трактат, составитель руководствовался не только значением « научный труд, монография», но и параллельно подчеркнул их историческую значимость. В то же время, при переводе treatise как «трактат» применительно к этим произведениям, у русского читателя может возникнуть противоположное, ироничное восприятие.

.

Заметим, что в самих этих  словарных статьях трактат соотносится с «научным» текстом. Хотя понятие «науки» в  Древнем Риме да и в эпоху ренессанса  еще не было нормативно установлен.

Скорее всего,  словом трактат обозначается письменно выраженное мнение, по известному  своей значительностью вопросу.

Небесполезно  принять во внимание и то, что Витрувий  свое сочинение назвал «Десятью книгами», то есть употребил то же слово «книга», которым  обозначается  и  основной  текст иудеохристианской религии – греческое слово – «Библия», его латинский вариант «Либра»

Стоит вспомнить и названия  таких религиозных  текстов как «Книги мертвых»

«Книга мёртвых» в Древнем Египте — сборник египетских гимнов и религиозных текстов, помещаемый в гробницу с целью помочьумершему преодолеть опасности потустороннего мира и обрести благополучие в посмертии. Представляет собой ряд из 160—190 (в разных вариациях) несвязанных между собой глав, различного объёма, начиная от длинных поэтических гимнов и кончая однострочнымимагическими формулами. Название «Книга мёртвых» дано египтологом Р. Лепсиусом, но правильнее её было бы назвать «Книгой Воскресения», так как её египетское название — «Рау ну пэрэт эм хэру» дословно переводится как «Главы о выходе к свету дня».

Это произведение считалось очень древним ещё во время правления Семти, фараона I династии, и, более того, было тогда настолько объёмным, что требовало сокращения, неоднократно переписывалось и дополнялось из поколения в поколение на протяжении почти 5 тысяч лет, и любой благочестивый египтянин жил, постоянно обращаясь к учению Книги мёртвых; египтян хоронили, руководствуясь её указаниями; их надежда на вечную жизнь и счастье была основана на вере в действенность её гимнов, молитв и заклинаний.

Одни из лучших образцов «Книги мёртвых», написанные на свитках папируса, относятся ко времени расцвета культуры при XVIII династии; с её началом это произведение вступило в новую стадию своего развития, из саркофагов погребальные тексты перенеслись на папирусы. Наибольшее число папирусов с текстами из Книги мёртвых было найдено в захоронениях города Фивы; именно по этой причине версию Книги мёртвых, получившую распространение в этот период, называют Фивской. Большинство их было найдено в фиванских гробницах и принадлежало главным образом жрецам и членам их семей. Эти папирусы богато украшены тончайшими рисунками, изображающими сцены погребения, совершения заупокойного ритуала, посмертного суда и другие сцены, связанные с заупокойным культом и представлениями о загробной жизни.

Также существует Саитская версия Книги мёртвых, появившаяся в результате деятельности фараонов XXVI династии, когда произошло всеобщее возрождение древних религиозных и погребальных традиций, были восстановлены храмы, а старые тексты Книги мёртвых переписаны, переработаны и упорядочены.

Египетская книга мертвых была рукопсью на папирусе.

«Тибетская книга мёртвых» — наиболее распространённое на Западе название тибетского буддийского текста «Бардо́ Тхёдо́л» (также «Бардо́ Тодо́л»; тиб. Вайли bar-do thos-grol; монг. Сонсгоод, кит. 西藏生死书 — «Освобождение в бардо́ [посредством] слушания»). Содержит подробное описание состояний-этапов (бардо), через которые, согласно тибетской буддийской традиции, проходит сознание человека начиная с процесса физического умирания и до момента следующего воплощения (реинкарнации) в новой форме. Для каждого этапа приводятся специальные рекомендации. Книга «Бардо Тхёдол» связана с определёнными тантрическими практиками школы Ньингма, её образы и ассоциации могут быть непонятны без соответствующего посвящения и объяснений.

Трактаты появляются  в 16- 18 веке Например Дж.Беркли - Трактат о принципах человеческого знания. 

Более ранние трактаты в средневековом Китае

                                                                                                                                                                                          

Хун-Жэнь, Пятый чаньский Патриарх

Трактат об основах совершенствования сознания  (Син ян лунь) / Пер. с китайского, предисл. икоммент. Е. А. Торчинова. — СПб.: Даца Гунзэчойнэй,

1994. — 68 с.

ISBN 5-87882-002-1

Трактат Пятого Чаньского Патриарх Хун-жэн (600 - 674) это уникальный источник для понимания ранней традиции буддизма школы Чань. Трактат содержит изложение учения

о постижении природ сознания и ценные практические наставления относительно техник медитации. В начале нашего века рукопись трактата была обнаружена в покинутом

монастырском комплексе Дуньхуана. В 1570 год трактат Пятого Патриарха был  опубликован в Корее, а в 1716 году в Японии. Перевод на русский язык, предисловие и комментарии выполнен Петербургским синологом доктором философских наук Е. А. Торчиновым. Перевод сделан по критическому тексту, опубликованном в 1987 г. американским учены Дж. Мак-Рэем.

Позднее в качестве   наименования  нормативного учебного текста  появлся терми «Курс»

«Курс общей лингвистики» был опубликован посмертно в 1916 году Шарлем Балли и Альбером Сеше по материалам университетских лекций Соссюра, читанных им в Женевском университете в 1906/1907, 1908/1909 и 1910/1911 учебных годах. Ни Балли, ни Сеше сами не были слушателями этих лекций. Начиная с 1957 года (работы Р. Годеля) показано, что они могут, до некоторой степени, считаться соавторами этой работы, так как Соссюр не имел намерений издавать такую книгу, и многое в ее композиции и содержании, отсутствующее в известных нам подробных конспектах лекций, с большой вероятностью привнесли издатели «Курса» — хотя, конечно, Соссюр мог делиться с коллегами некоторыми идеями в частных беседах. По-видимому, знаменитый афоризм, венчающий «Курс» 

принадлежит не Соссюру, а его ученикам (и даже противоречит другим несомненно соссюровским идеям). Соссюр в области созданной им семиологии не опубликовал ничего, существуют лишь его разрозненные заметки по данной проблематике, которые были найдены и опубликованы только во второй половине XX века.